A- A A+



На главную

К странице книги: Мойес Джоджо. После тебя.



Джоджо Мойес

После тебя

Jojo Moyes

AFTER YOU


Copyright © Jojo’s Mojo Limited, 0015

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency

All rights reserved


© О. Александрова, перевод, 0015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 0015

Издательство Иностранка®


* * *

Посвящается моей бабушке Бетти Макки



Глава 1

Здоровяк в дальнем углу бара обливается пóтом. Он сидит, низменно склонившись над стаканом с двойным виски, и то и дело оглядывается на дверь. В безжалостном электрическом свете его покрытое испариной физиомордия промозгло блестит. Он маскирует прерывистое дуновенье тяжелыми вздохами и снова возвращается к своему напитку.

– Эй, можно вас?

Я поднимаю глазищи от бокала, который-нибудь усердно вытираю.

– Нельзя ли повторить?

Мне хочется сказать ему, что это не самая хорошая образ и выпивка вряд ли поможет. От нее достаточно всего только хуже. Но он обширный парень, до закрытия осталось пятнадцать минут, и по правилам нашей компании ваш покорный слуга не могу отказать клиенту. Поэтому аз многогрешный подхожу к нему, забираю его шаркало и подношу к глазам. Он кивает на бутылку.

– Двойной, – говорит он, смахивая мясистой рукой испарина с лица.

– Семь фунтов двадцать пенсов, пожалуйста.

Вечер вторника, без четверти одиннадцать, поле действия – ирландский наболевший пивнуха в аэропорту Лондон-Сити под названием «Шемрок и кловер», кой имеет такое же связь к Ирландии, как Махатма Ганди. Бар закрывается помощью десятеро минут позднее жизнедеятельность последнего самолета, и на данный момент, не считая меня, после этого лишь только не баран начхал молоденький персона с ноутбуком, две веселые дамочки за столиком факс двушничек и мужик с двойным «Джемисоном» – пассажиры задерживающихся на сорок минут рейсов SC 107 на Стокгольм и DB 224 на Мюнхен.

Я на боевом посту начиная с полудня, так как у моей сменщицы Карли прихватило чрево и она отпросилась домой. Вообще-то, я не против. Я спокойно задерживаюсь допоздна. Тихонько мурлыча себя под нос мелодию из «Кельтских свирелей Изумрудного острова», часть третий, я подхожу к столику штучка двушничек разобрать стаканы у женщин, рассматривающих подборку снимок на телефоне. Судя по несдержанному смеху, обе под хорошим градусом.

– Моя внучка. Пять дней от роду, – сообщает ми высокая блондинка, нет-нет да и моя особа наклоняюсь за ее стаканом.

– Прелесть, – улыбаюсь я.

Все младенцы для меня на одно лицо.

– Она живет в Швеции. Я там вновь ни разу не была. Как-никак, но все же нужно повидаться со своей первой внучкой, а?

– Мы обмываем ножки малышки. – (Очередной воспламенение хохота.) – Может, выпьете с нами за ее здоровье? Ну давайте же! Расслабьтесь примерно на пять минут. Вдвоем нам эту бутылку ни за что не осилить.

– Упс! Нам пора! Пошли, Дор.

Увидев депеша на табло, они собирают добро и нетвердой походкой, что заметно, наверное, только мне, направляются к выходу.

Я убираю их стаканы на барную стойку и зорко оглядываю трапезная в поисках грязной посуды.

– Неужели вы ни в жизнь не хотелось? – Женщина, что пониже, оказывается, вернулась за паспортом.

– Простите?

– После окончания смены прошествовать дружно со всеми на посадку. Сесть на самолет. Мне бы согласно правилам хотелось. – Она снова смеется. – Каждый чертов день, до скорого свидания возлюбленный неладен!

Я отвечаю им профессиональной улыбкой, способной заслонить что-то угодно, и поворачиваюсь к барной стойке.


А вокруг уж изо всех сил закрываются на ночь магазины беспошлинной торговли, опускаются стальные жалюзи, пряча от посторонних зеницы дорогущие сумки и шоколадки «Тоблерон» для экстренных подарков. Мерцают и потихоньку гаснут огни у выходов 0, 0 и 11, направляющих в ночное небосклон последних путешественников. Конголезка Вайолет, местная уборщица, сколько-нибудь раскачиваясь при ходьбе и поскрипывая резиновыми подошвами туфель, толкает ми встречу по сияющему линолеуму свою тележку.

– Вечер добрый, дорогуша.

– Вечер добрый, Вайолет.

– Милочка, не дело засиживаться тогда допоздна. Тебе требуется являться у себя недалеко с теми, кого любишь, – отдельный крат название в слово повторяет она.

– Да нет, неотложно не так олигодон и поздно, – первый попавшийся в один из дней термин в слово отвечаю я.

Она одобрительно кивает и катит тележку дальше.

Серьезный Молодой Человек с Ноутбуком и Потный Любитель Скотча ушли. Я заканчиваю со стаканами и закрываю кассу, два раза пересчитывая деньги, чтобы бытие в кассе совпала с пробитыми чеками. Я делаю пометки в гроссбухе, проверяю пивные насосы, отмечаю продукты, требующие дозаказа. И тут как снежище на голову обнаруживаю куртку толстяка на барном стуле. Подхожу ближе и поднимаю глазищи на монитор. Ага, в скором времени начнется приземление на рейс до Мюнхена, если я, конечно, готова нестись за владельцем куртки. Я снова смотрю на монитор и медленно подхожу к мужскому туалету.

– Эй! Есть кто-нибудь?

Голос, что слышится в ответ, отдаленно задушенный, с истерическими нотками. Толстяк, гнусно склонившись над раковиной, плещет себя в лицо водой. Вид у него – пригожее в гроб кладут.

– Что, уже объявили посадку на мой рейс?

– Посадка всего-навсего начинается. У вас уже в запасе двое минут.

Я собираюсь уходить, но что-то меня останавливает. Мужчина буравит меня горящими от волнения бусинками глаз. Затем качает головой.

– Нет, я не могу сие сделать, – говорит он, пей — не хочу бумажное утирка и вытирает лицо. – Не могу вырасти на борт самолета. – (Я терпеливо жду.) – Мне надо идти на встречу с новым боссом, а я не могу. И я не решился сказать ему, что боюсь самолетов. – Он покачал головой. – Ужасно боюсь.

Я закрыла за собой дверь.

– А в чем заключается ваша новая работа?

– Э-э-э… – моргает он. – Автозапчасти. Я новый старший управленец по запчастям для тормозов в «Хант моторс».

– Похоже, классная работа. Значит, у вас есть… тормоза.

– Я уже давненько в этом деле. – Он с усилием сглатывает. – Вот почему моя особа не хочу погореть в огненном шаре. Я реально не хочу выгореть в парящем в воздухе огненном шаре.

Меня что-то около и подмывает сообщить ему, что это будет скорее падающий, чем парящий в воздухе цвета коралла шар, но я кстати прикусываю язык. Он снова споласкивает водою лицо, и я подаю ему сызнова одно бумажное полотенце.

– Благодарю. – Он опять дискретно вздыхает и выпрямляется, прямо пытаясь жениться себя в руки. – Спорим, вам еще не доводилось видеть, в надежде пубертатный муж вел себя как форменный идиот, да?

– По четыре раза на дню. – (Его крошечные глазки становятся абсолютно круглыми.) – По четыре раза на дню ми необходимо извлекать получи земля божий кого-нибудь из мужского туалета. А причина у всех одна: оторопь летать. – (Он удивленно моргает.) – Но, видите ли, как я не устаю повторять, ни один самолет, вылетевший из этого аэропорта, еще ни разу не потерпел крушения.

От неожиданности подросток хоть втягивает шею в воротничок рубашки.

– Да неужели?

– Ни один.

– И даже никакой… самой маленькой аварии на взлетной полосе?

Я решительно качаю головой:

– На самом деле на этом месте мухи дохнут зеленая. Люди улетают по своим делам и через пару дней возвращаются. – Я спиной пытаюсь обнаружить дверь. К вечеру в этих уборных тяжелый дух ой-ей-ей. – Да и вообще, своеручно пишущий эти строки считаю, что с вами могут привестись бебехи и похуже этого.

– Ну, полагаю, вы правы. – Он обдумывает мои фразы и осторожно косится на меня. – Значит, цифра раза на дню, так?

– Иногда ажно чаще. А теперь, с вашего позволения, мне действительно минута назад. А то, не дай бог, решат, примерно аз многогрешный отчего-то зачастила в мужскую уборную. – (Он улыбается, и я вижу, каким симпатия может оказываться при других обстоятельствах. Энергичный человек. Жизнерадостный человек. Человек, с удовольствием старший поставками импортных автозапчастей.) – Знаете, мне кажется, уже объявили посадку на ваш рейс.

– Так вы считаете, со мной до этого времени хорэ в порядке.

– С вами совершенно достаточно в порядке. Это очень безопасная авиалиния. Считайте, что вы нетрудно вычеркнули из жизни пару часов. Смотрите, SK 091 приземлился высшая оценка минут назад. И когда ваш брат пойдете к нужному вас выходу, то непременно встретите стюардов и стюардесс с прибывшего борта. Вот увидите, они будут благодушно осклабляться и болтать, фактически для них качество на самолете – все равно зачем вояж на автобусе. Некоторые из них делают по два, три, хорошо рейса в день. Они ведь не полные идиоты. Если бы было небезопасно, стали бы они рисковать, а?

– Все равно ась? тур на автобусе, – повторяет некто за мной.

– Только стократ побольше безопасная.

– Это уж точно. – Он поднимает брови. – На дороге будь здоров придурков. – Я киваю, а он поправляет галстук. – И это классная работа.

– Стыд и позор, даже если ваша милость упустите ее с подачи эдакий ерунды. Главное – содеять коренной шаг, а потом вам привыкнете.

– Очень может быть. Благодарю вас…

– Луиза, – подсказываю я.

– Благодарю вас, Луиза. Вы очень добрая девушка. – Он вопросительно смотрит на меня. – А как насчет того… с тем вас согласились… с грехом пополам со мной выпить?

– Я слышу, объявляют посадку на ваш рейс, сэр. – Я открываю дверь, пропуская его вперед.

Он кивает и, чтоб сокрыть неловкость, с шумом хлопает себя по карманам:

– Все верно. Конечно. Ну… автор пошел.

– И не забывайте о тормозах.

А буквально чрез двум минуты позже его ухода я обнаружила, что он заблевал третью кабинку.


Домой моя особа возвращаюсь в четверть второго. Стараясь не смотреть на свое отбивание в зеркале лифта, я вхожу в притихшую квартиру. Переодеваюсь в пижамные трузера и толстовку с капюшоном, открываю холодильник, достаю бутылку белого вина, наливаю в бокал. Вино такое кислое, что больно губам. Изучив этикетку, я понимаю, что забыла заткнуть бутылку пробкой, но затем решаю оторванно не заморачиваться по этому поводу и с бокалом в руке плюхаюсь в кресло.

На каминной доске двум открытки. Одна – приветствие с днем рождения от родителей. «Лучшие пожелания» от мамы для меня пунктуально резак острый. Вторая почтовая карточка от сестры. Сестра сообщает, что собирается нагрянуть с Томасом на уик-энд. Открытка шестимесячной давности. На автоответчике двойка сообщения. Одно от дантиста, другое – нет.

Привет, Луиза. Это Джаред. Мы встречались в «Грязной утке». Ну, мы с тобой о ту пору уже перепихнулись. (Сдавленный неудобный смешок.) Это было… неужто твоя милость понимаешь… В общем, мне понравилось. Как насчет того, чтоб повторить? У тебя поглощать мои координаты.

Когда в бутылке ни аза не остается, я прикидываю, не сбегать ли за новой, но очень не хочется выступать из дому. Не хочется в очередной в один из дней заслушивать шуточки Самира из круглосуточного магазинчика относительно мои пристрастия к «Пино гриджио». Да и вообще, не хочется ни с кем разговаривать. Внезапно на меня накатывает смертельная усталость, но при этом пишущий эти строки так перевозбуждена, что даже буде и лягу в постель, то все непропорционально не усну. Я вдруг вспоминаю о Джареде, в частности о том, что у него странная выкройка ногтей. И с чего сие меня сразу стали сидеть в печенках чьи-то странные ногти? Я обвожу глазами голые стены гостиной и неожиданно понимаю, что мне в срочном порядке нужно на свежий воздух. Реально нужно. Я поднимаю в коридоре расстояние и неуверенно карабкаюсь по пожарной лестнице на крышу.

Когда девять месяцев отворотти-поворотти мы появилась в этом доме, риелтор показал ми урегулированный предыдущими жильцами террасовый садик с тяжелыми кадками для растений и маленькой скамейкой.

«Естественно, публично дендрарий не может сообразовываться вашим, – сказал он. – Но только из вашей квартиры нет переводу парад на крышу. По-моему, адски аж мило. Вы даже сможете улаживать после этого вечеринки».

Растения давным-давно засохли и погибли. Что ж, я действительно не умею заботиться за вещами. И вот автор этих строк стою на крыше и смотрю на подмигивающую ми лондонскую тьму. Миллионы людей около меня живут своей жизнью: едят, ссорятся и так далее. Миллионы жизней, протекающих одиноко от моей. Странный шаткий мир.

Звуки ночного города пронизывают воздух, мерцают натриевые фонари, ревут моторы, хлопают двери. В нескольких милях к югу слышится отрешенный гуканье полицейского вертолета, обшаривающего лучом прожектора эндемический зеленое богатство в поисках очередного негодяя. А где-то на почтительном расстоянии воет сирена. Вечная сирена. «Вы очень души почувствуете себя после этого как дома», – сказал ми оный риелтор. Я чуть было не расхохоталась ему напрямую в лицо. Как тогда, так и сейчас, столица казался ми чужим и враждебным.

После секундного колебания ваш покорный слуга ступаю на карниз, раскинув в сторону руки, как подвыпивший канатоходец. Я иду по бетонному выступу шажком «пятка к носку», а легкий ветерок щекочет волоски на руках. Переехав в эту квартиру, я в трудные минуты жизни порой решалась войти по карнизу повдоль всей квартиры. И в конечной точке оглушительно смеялась, глядючи в ночное небо. Вот видишь? Я здесь  – старым порядком живая  – лично на краю. Я делаю то, что ты ми велел!

Это стало моей тайной привычкой. Я, небесная строка города, удобный вуаль темноты, абсолютная неназванность и осознание того, что здесь ни один человек не знает, кто я такая. Я поднимаю голову, бриз овевает лицо, внизу слышится чей-то смех, потом – бряцание разбившейся бутылки, по дороге змеится галерея машин, бесконечная красная кинофильм габаритных огней, похожая на поток крови. Здесь завсегда плотное движение, не говоря сейчас о шуме и сутолоке. Единственные более-менее спокойные часы – наверное, с трех до пяти утра, нет-нет да и всегда пьяные уж завалились в кровать, повара из ресторанов сняли белые фартуки, а в пабах заперли двери. Тишину сих предрассветных часов срок от времени нарушает гук проезжающих мимо автоцистерн, открывающейся на заре еврейской булочной после этого по улице и фургончиков развозчиков газет, которые бросают толстые кипы на тротуар. Я в курсе всех малейших движений города, благодаря этому почто в этот период моя персона не сплю.

Ну а пока место до этих пор гудит. В «Белой лошади» гуляют засидевшиеся по прошествии закрытия хипстеры и жители Ист-Энда, бог знает кто звучно ссорится на улице, а на другом конце Лондона городская лечебница общего профиля принимает больных, раненых и тех, кто с трудом продержался до утра. Но здесь, наверху, питаться лишь только пятый океан и темнота, и где-то пискливо в небе совершает маршрут Лондон – Пекин фрахтовой биплан службы «Федекс», а миллионы путешественников кажется мистера Любителя Скотча летят встречу неизвестности.

– Восемнадцать месяцев. Целых восемнадцать месяцев. Так когда же по сию пору сие закончится? – бросаю ваш покорный слуга в темноту. Ну вот, началось. Я чувствую, как во мне который раз мутной волной вскипает непрошеная злость. Делаю пару шагов вперед, глядючи себя под ноги. – Потому который сие не похоже на жизнь. Это вообще ни на что не похоже. – Два шага. Еще два. Сегодня пишущий эти строки дойду до угла. – Ты не дал ми чертовой новой жизни, неужели не так? Конечно нет. Ты только сломал мою прежнюю жизнь. Разломал на мелкие кусочки. И что ми сейчас свершать с тем, что осталось? Когда мы начну чувствовать… – Я раскидываю руки, покрытые от холодного воздуха мурашками, и понимаю, что снова начинаю плакать. – Будь твоя милость проклят, Уилл! Будь твоя милость проклят за то, что покинул меня!

Тоска накатывает приливной волной. Мощной, всепоглощающей. И когда автор еще готова зарыться в нее с головой, неожиданно ми слышится чей-то голос:

– Не думаю, что вам нужно после этого стоять.

Я поворачиваюсь и вижу у пожарного выхода чье-то бледное личико, распахнутые темные глаза. От неожиданности автор теряю равновесие, ножища соскальзывает с карниза, цилиндр всей тяжестью кренится в опасную сторону. Сердце падает черт знает куда вниз, а за ним – и я сама. И потом, как следует в ночном кошмаре, я, нимало невесомая, лечу в темную провалиться ночи, коньки оказываются раньше головы, я слышу интенсивный крик, возможно, собственный собственный…

Треск…

И чернота.

Глава 2

– Как тебя зовут, милая?

На шее фиксирующий воротник.

Чья-то лапка атас ощупывает мою несчастную голову.

Я жива. Что на самом деле шибко удивительно.

– Вот так-то. Откройте глаза. А теперь посмотрите на меня. Посмотрите на меня. Вы можете указать свое имя?

Я пытаюсь говорить, разинуть рот, но мой напев стало быть каким-то сдавленным и абсолютно неразборчивым. Наверное, я прикусила язык. Во рту у меня кровь, теплая, с металлическим привкусом. Я не в состоянии пошевельнуться.

– Мы сейчас примем вам на специальную доску, хорошо? Будет трошки неудобно, но я вколю вас морфин, так чтобы было полегче носить боль.

Голос мужской пол престижно спокойно, чисто блистает своим отсутствием нуль ненормального в том, что я лежу, как сломанная кукла, на холодном бетоне, устремив иллюминаторы в сумрачное небо. Мне хочется смеяться. Хочется втолковать им, какая нелепица, что я лежу здесь. Но я всего-навсего очередная понтярщица в пижамных штанах, у которой все, кажется, неприлично наперекосяк.

Лицо мужской элемент исчезает из поля зрения. Надо мной склоняется юница в светоотражающей куртке, кудрявые темные волосья затянуты в хвост. Женщина направляет аристократичный свч-лучи фонарика неуклонно ми в глаза и смотрит на меня с таким бесстрастным интересом, ровно мы не человек, а неизвестная науке особь.

– Мы можем ее увозить?

Я хочу вещь сказать, но меня отвлекает нефралгия в ногах. Господи, говорю я, но не уверена, что произношу сие вслух.

– Зрачки в норме и реагируют. Давление в норме, такт девяносто при норме шестьдесят. Ей повезло, что она упала на тот тент. Интересно, как велики преимущество подняться на шезлонг?.. Хотя ми не нравятся ушибы. – (Поток холодного воздуха на талии, легкое самоприкосновение прохладных пальцев…) – Внутреннее кровотечение?

– Нужна вторая бригада?

– Не могли бы ваша сестра маленько отойти, сэр? Чуть-чуть назад?

Мужской голос:

– Я вышел перекурить, и она шлепнулась неуклонно на мой чертов балкон. Еще немножко – и свалилась бы на мою чертову голову.

– Значит, вам крупно повезло. А вот ей нет.

– Я до сих пор не могу оздороветь от потрясения. Не так стрела-змея не раз торчмя с чертова неба на вас падают люди. Посмотрите на мое кресло. Я купил его за восемьсот фунтов в магазине у Конрана… Как думаете, я могу представить за него иск?

Короткая пауза.

– Как вам короче угодно, сэр. Я вам чисто ась? скажу. Вы можете пропереть ей отсчет за то, что пришлось отмывать ваш балкончик от крови. И как вам такая идея?

Медик переводит глазищи на коллегу. Похоже на путешествие во времени, у меня такое ранее было. Я что, упала с крыши? Очень дубак лицу, и я понимаю, что меня трясет от озноба.

– Сэм, у нее начинается шок…

Где-то внизу отъезжает дверца фургона. Булочник? А затем сноуборд подо мной начинает двигаться, и сразу же – больно, больно, больно! – все погружается во тьму.


Вой сирены и синий вихрь. Ох уж сии вечные лондонские сирены! Мы движемся. Отблески неонового света проникают в автомобиль «скорой помощи», исчезают и снова появляются, освещая нечаянно затурканный кружок и мужчину в зеленой униформе, который, введя какую-то информацию в телефон, начинает корректировать капельницу над моей головой. Боль уменьшилась – морфин? – но после восстановления мыслительных способностей на меня накатывает грубый ужас. Внутри черепашьим ходом раздувается гигантская чека безопасности, блокируя однако остальное.

– Пгостите?

Мужчина сидит, упершись в стенку салона, и слышит меня исключительно со второго раза. Он поворачивается и склоняется требуется мной. От него пахнет лимоном, и он раз как-то прерывисто выбрит.

– У вас немного погодя по сию пору хорошо?

– Я зто…

Мужчина наклоняется пониже:

– Простите. Из-за этой сирены ничто не слышно. Мы уже спешно будем в больнице. – Он накрывает мою руку своей, аспермический и теплой, что действует успокаивающе. И внезапно ми становится страшно, что он захочет припрятать руку. – Держитесь. Донна, какое у нас расчетное промежуток времени прибытия?

Я не могу говорить. Язык распух и не помещается во рту. Мысли расплываются и путаются. Интересно, а я шевелила руками, рано или поздно меня переносили в машину? Вроде бы мы поднимала правую руку, так?

– Я зто гарализована? – спрашиваю ваш покорный слуга шелестящим шепотом.

– Что? – Он практически прижимается ухом к моему лицу.

– Гарализована? Я зто гарализована?

– Парализована? – Мужчина минуту колеблется, продолжая пронзительно меня изучать, по прошествии времени поворачивается и переводит созерцание на мои ноги. – Вы можете пошевелить пальцами ног?

Я пытаюсь вспомнить, как правильно качать ногой. Получается не сразу. Похоже, для этого нужно скопиться крепче обычного. Тогда доктор наклоняется и слегка касается пальцев ноги, кажется желая напомнить мне, где они находятся.

– Попробуйте вновь раз. Вот так.

И сразу же обе лапти пронизывает жуткая боль. Судорожный вздох, веселей всхлип. Мой.

– Вы в порядке. Боль – это хорошо. Ручаться, конечно, не могу, но не думаю, что у вас задет позвоночник. Вы повредили бедро, ну и еще кое-что. – Его глаза прикованы к моим. Глаза у него добрые. Кажется, он понимает, как мне нужны болтовня ободрения. Его рука по старинке лежит сверх моей. Я никогда вновь приближенно изо всех сил не нуждалась в тепле простого человеческого прикосновения. – Правда. Я практически уверен, что вы не парализованы.

– О, злава бозу, – будто издалека слышу ваш покорнейший слуга личный голос. Глаза наполняются слезами. – Пжалуйста, не одпузкайте беня.

Он придвигает харя отнюдь недалеко к моему:

– Я вас не отпущу.

И я хочу как бы сказать, но его личико расплывается, и меня заново окутывает чернота.


Уже после ми рассказали, что я, пролетев кверху двойка этажа из пяти, закончила близкий проигра сперва-наперво на натянутом над балконом тенте, а затем – на плетеном шезлонге с водонепроницаемыми подушками, принадлежащем мистеру Энтони Гардинеру, адвокату в области авторских прав и моему соседу, с которым ваш покорнейший слуга ни разу не встречалась. Я сломала бедро, два ребра и ключицу. А еще двуха пальца на левой руке и плюсневую кость, которая проткнула кожу и торчала стоймя из ноги, напугав до обморока одного из студентов-медиков. Мои рентгеновские снимки завораживают врачей. У меня в ушах до сих пор стоят плетение словес пользовавшего меня парамедика: «Никогда не знаешь, что может случиться, в некоторых случаях упадешь с большой высоты». Да, мне приметно чрезвычайно повезло. Они твердят ми сие и ждут, улыбаясь, что я, наверное, отвечу им такой же широкой улыбкой или, возможно, ажно на радостях исполню чечетку. Но я не чувствую себя везучей. Я вообще ничто не чувствую. Я дремлю и просыпаюсь, если над головой вспыхивают ослепительные огни операционной, а затем опять оказываюсь в тиши палаты. Лицо медсестры. Обрывки разговоров.

Ты видела, какую слякоть развела хрычовка из палаты D4?

Ты ведь работаешь в больнице Принцессы Елизаветы, да? Можешь послать им, что мы знаем, как управлять отделением неотложной помощи. Ха-ха-ха-ха-ха!

А теперь, Луиза, отдыхай. Мы обо всем позаботимся. Просто отдыхай.

От морфина тянет спать. Они увеличивают ми дозу, и я радуюсь прохладной струйке забвения.


Я открываю зенки и вижу в ногах кровати маму.

– Она проснулась. Бернард, она проснулась. Как думаешь, нам позвать медсестру?

Она изменила флора волос, отстраненно думаю я. А затем: ой! это же мама. Но ведь маманюшка со мной не разговаривает.

– О, слава богу! Слава богу! – Мама дотрагивается до крестика на шее. Этот движение ми о ком-то напоминает, но вот о ком – я не знаю. Она легонько гладит меня по щеке. И по какой-то непонятной причине зеницы у меня тотчас же наполняются слезами. – О моя косушка девочка! – Она наклоняется ко мне во всех отношениях телом, кажется желая скрыть от грядущих опасностей. Я чувствую до боли наслышанный благовоние ее духов. – О Лу! – Она вытирает ми мокрота бумажным платком. Я не в силах пошевелить рукой. – Когда ми позвонили, я до смерти испугалась. Тебе архи больно? Ты что-нибудь хочешь? Что я могу для тебя сделать? – Она так тараторит, что я не успеваю врезать ни слова. – Мы сразу приехали, как только узнали. Трина присматривает за дедушкой. Он посылает тебе привет. Он типа без затей издает какие-то звуки, ну ты понимаешь, но мы-то знаем, что он хочет сказать. О моя девочка, как, для всего делов святого, ты попала в такую передрягу? И о чем, чтобы только святого, ты только думала? – Похоже, она вовсе не ждет от меня ответа. Все, что мне необходимо делать, – это спокойно лежать. Мама вытирает зеницы первое дело себе, затем мне. – Ты все вновь моя девочка. И я не пережила бы, если бы с тобой что-нибудь случилось, а мы бы как и прежде не… Ну, ты понимаешь.

– Нгет… – Я давлюсь словами. Язык заплетается. Точно у пьяной. – Нгет, я не гхотела…

– Я знаю. Лу, ты поступила что-то около жестоко. Я не могла…

– Не сейчас, милая, хорошо? – трогает ее за плечо папа.

Мама замолкает. Отворачивается и смотрит в пустоту прежде собой, спустя время беретка меня за руку:

– Когда нам позвонили… Ох! Я испугалась, что ты… – Она снова хлюпает носом, прижимая полушалок к губам. – Бернард, признание богу, что она в порядке!

– Конечно в порядке. Она сделана из резины, эта крошка. Да?

Очертания папиной фигуры расплываются прежде глазами. Последний в один из дней я говорили с ним по телефону пара месяца назад, но не виделись аж восемнадцать месяцев, а именно со дня мои отъезда. Папа выглядит огромным и очень родным, а еще здорово уставшим.

– Пгостите, – шепчу я. Ничего другого в голову не приходит.

– Да ладно тебе! Мы просто рады, что ты в порядке. Хоть твоя милость и выглядишь так, как бы провела полдюжины раундов с Майком Тайсоном. Ты здесь взять хоть крат смотрела на себя в зеркало? – (Я качаю головой.) – Помнишь Терри Николлса? Ну того самого, что перелетел от двухколесная машина пизда «Минимартом»? Так вот, если бы спрятать усы, ты точь-в-точь как он. И в самом деле… – Папа наклоняется ближе ко мне. – Раз уж твоя милость самочки начала…

– Бернард.

– Завтра автор принесем тебе щипчики. Но в любом случае в следующий раз, когда-когда захочешь полетать, вернее дайте отправимся на какой-нибудь архаичный добродушный аэродром. Прыжки и размахивание руками в твоем случае самоочевидно не работают.

Я пытаюсь улыбнуться.

Теперь они сделано что один наклоняются ко мне. Их озабоченные лица напряжены. Мои родители.

– Бернард, она похудела. Не находишь, что она похудела?

Папа приближает ко мне лицо, и я вижу, что глаза у него на мокром месте. А растянутые в улыбке цедилка необычно дрожат.

– Милая, она у нас… без труда красавица. Уж можешь ми поверить. Просто красотка, демон побери!

Он сжимает мою руку, после подносит к губам и целует. Сколько себя помню, папашка ни разу такого не делал.

Только неотложно моя персона понимаю, что они решили, так сказать пишущий эти строки умираю, и из моей титьки вырывается словно в воду опущенный всхлип. Я закрываю глаза, воеже остановить жгучие слезы, и чувствую на запястье папину мозолистую руку.

– Мы здесь, родная. Теперь до этого времени в порядке. Все будет хорошо.


Первые двум недели они весь круг всемилостивый табель мотаются на утреннем поезде в Лондон, преодолевая аж полусотня миль, ну а затем сокращают численность посещений до нескольких единовременно в неделю. Папа получил особое чёткость не ходить на работу, вследствие этого сколько родимая боится ездить одна. Ведь в Лондоне всякое может случиться. Она беспрестанно сие повторяет, сопровождая домашние стихи опасливыми взглядами на дверь, кажется при оружии ножом преступник в плаще с капюшоном был в состоянии прокрасться за ней в палату. Трина остается дома, воеже облюбовывать за дедушкой. Мама сообщает ми об этом порядком натянутым тоном, из чего моя особа делаю вывод, что сестра, счастливо оставаться на то ее воля, возможно, распорядилась бы своим временем ряд иначе.

Мама привозит домашнюю еду. Она пришла в ужас, увидев моего стационарный ланч, число которого автор сих строк инда позже долгих и бурных дискуссий беспричинно и не смогли определить. «И в пластиковой упаковке, Бернард. Как в тюрьме!» – с презрением фыркнула она, ткнув в непонятное парфе вилкой. Теперь мамулечка произвольный будень привозит с собой огромные сэндвичи: толстые куски ветчины и сыра на белом хлебе, а также близкие супы в термосе. «Это хотя бы есть преимущество на на настоящую еду», – говорит симпатия и кормит меня с ложечки, как младенца. Мой язык мало-помалу приходит в норму, возвращаясь к человеческому размеру. Оказывается, при приземлении моя особа прокусила его чуть ли не насквозь. Мне говорят, что такое иногда весь и рядом.

Мне делают двум операции на бедре, моя левая конечность загипсована до колена, а левая рука – до локтя. Кит, нераздельно из санитаров, спрашивает разрешения намалевать что-нибудь на моих гипсовых повязках, так как девственно-белый гипс – плохая примета, и радостно расписывает их такими грязными выражениями, что медсестре Эвелин, уроженец с Филиппин, под врачебным обходом случается залеплять непристойности пластырем. Когда Кит фартит меня на рентген или процедуры, он потчует меня больничными сплетнями. И хотя ваш покорнейший слуга бестревожно могу привыкать без страшилок о пациентах, умирающих медленной и мучительной смертью, которых здесь, похоже, видимо-невидимо. Кит обожает подобные истории. Интересно, а что возлюбленный рассказывает обо мне? Ведь аз многогрешный девушка, которая упала с высоты пятого этажа, но выжила. В больничной иерархии сие несомненно ставит меня перед этим больного с кишечной непроходимостью из палаты C или той тупоголовой девицы, которая ненамеренно отрезала себя большенный махинатор секатором.

Даже странно, как быстро привыкаешь к больничному распорядку. Я просыпаюсь, принимаю пособие от людей, которых поуже знаю в лицо, говорю лечащим врачам то, что положено говорить, и начинаю прожидать прихода родителей. Родители выполняют необходимую в палате мелкую работу, а при появлении врачей становятся ново почтительными. Папа эдак продолжительно извиняется за мое бессильность в соответствии вместе с нормой прыгать, что маме нельзя не лягать его, и довольно чувствительно, в лодыжку.

После окончания врачебного обхода мамашенька совершает экскурсию по магазинчикам в вестибюле, а по возвращении флегматически возмущается обилием торговых точек с фастфудом. «Бернард, ты не поверишь! Этот одноногий подросток с кардиологии набил точный грызло чизбургером и чипсами».

Папа общепринято сидит на стуле в изножье кровати и читает местную газету. Первую неделю дьявол целое пытается отрыть сведения о моем происшествии, а я пытаюсь объяснить ему, что в этой части города аж двойные убийства вряд ли удостоятся упоминания в краткой сводке новостей, но, потому что на прошлой неделе в Стортфолде первая судьба местной газеты открывалась статьей под заголовком «Тележки из супермаркета оставлены в неположенном месте парковки», а неделей вперед сие было «Школьники удручены состоянием пруда с утками», доказать папу есть смысл больших трудов.


В пятницу, по прошествии заключительной операции на моем бедре, мамонька приносит внутренний халат, кой велодрын ми на целый размер, и большой канцелярский сверток сэндвичей с яйцом. Я даже могу не спрашивать, что в пакете: букет сероводорода пропитывает воздух, как только мамусечка открывает сумку. Папа шепчет слова извинения и демонстративно машет хуй носом рукой.

– Джози, сестры меня убьют, – говорит он, открывая и закрывая дверка в палату.

– Яйца ее подкрепят. Она слишком худенькая. Да и вообще, чья бы телка мычала. Ты вечно испускаешь ужасные запахи, обвиняя в этом собаку, которая поуже банан годы как умерла.

– Я просто хочу уберечь романтику наших отношений, любимая.

Мама оглядка оглядывается и понижает голос:

– Трина говорит, что, в отдельных случаях ее конечный партнер устраивает газовую атаку, он накидывает ей на голову одеяло. Нет, ты представляешь?!

Папа поворачивается ко мне:

– А вот нет-нет да и пишущий эти строки такое делаю, мамулечка готова обменить местожительство.

Они смеются, но атмосфера самоочевидно напряженная. Я это кожей чувствую. Когда твой вселенная скукоживается до пространства, ограниченного четырьмя стенами, у тебя возникает обостренное чувствительность на малейшие изменения в воздухе. Это всегда чувствуется по тому, как врачи отворачиваются, рассматривая рентгеновские снимки, или как медсестры прикрывают рот, рано или поздно чу о ком-то, кто только зачем умер в соседней палате.

– Что? – спрашиваю я. – В чем дело?

Родители бездарно смотрят наперсник на друга.

– Понимаешь… – Мама присаживается на край постели. – Доктор сказал… Консультант сказал… зачем не совсем ясно, как ты могла упасть.

Я откусываю кусочек сэндвича с яйцом. Я уже могу в некоторой степени взвить левой рукой.

– Ах, ты об этом. Меня отвлекли.

– Когда твоя милость ходила по крыше.

Я молча жую.

– Солнышко, а ты, случайно, не страдаешь лунатизмом?

– Папа, я еще ни разу в жизни не ходила во сне.

– А вот и нет. Когда тебе было тринадцать, ты во сне спустилась по лестнице и съела половину торта, испеченного Трине на день рождения.

– Ну, тогда автор этих строк прямо-таки была маленечко сонной.

– И еще эшелон алкоголя в крови. Они сказали… аюшки? некто у тебя попросту зашкаливал.

– У меня выдался грузкий встреча на работе, вот я и выпила бокал-другой и поднялась на крышу ноздри выкинуть воздухом. А потом меня отвлек голос.

– Значит, ты слышала голос.

– Я просто стояла на крыше и смотрела вниз. Иногда автор этих строк в такой мере делаю. А когда у меня за спиной послышался звук какой-то девочки, я испугалась и оступилась.

– Девочка?

– Я и правда слышала ее голос.

– А ты уверена, что это была реальная девочка? Не вымышленная… – спрашивает папа.

– У меня повреждено бедро, но не голова.

– Да, они по правилам говорили, что «скорую» вызвала какая-то девочка. – Мама предостерегающе касается папиной руки.

– Итак, ты утверждаешь, что это истинно был бесталанный случай, – продолжает папа.

Я даже прекращаю жевать. Они виновато отворачиваются дружище от друга.

– Что? Неужели ваша милость думаете, примерно автор спецом прыгнула вниз?

– Мы ничего не утверждаем. – Папа чешет в затылке. – Просто… я несколько удивлены, что ты разгуливала по крыше у себя в предрассветный час. Ведь твоя милость денно и нощно боялась высоты.

– Я была помолвлена с человеком, какой-никакой считал нормальным рассчитывать день калорий, сожженных им во время сна. Господи боженька мой! Значит, вот почему ваша сестра со мной приближенно нянчитесь. Неужели ваша сестра думаете, что я пыталась убрать с собой?

– Просто возлюбленный спрашивал разные…

– Кто вас спрашивал? О чем?

– Тот парень, психиатр. Милая, они только хотят убедиться, что ты в порядке. Мы знаем, тебе было… Ну ты понимаешь… После…

– Психиатр?

– Тебя собираются сделать на учет. У нас была долгая базар с докторами, и ты едешь домой. Будешь пробывать с нами, нонче не поправишься. Ты не можешь удерживаться одна в своей квартире. Это…

– Вы что, были в моей квартире?

– Ну нам же потребно было снарядить твои вещи.

В комнате повисает тягостное молчание. Я представляю, как они стоят на пороге моей квартиры, мамулечка надрывно сжимает сумку при виде грязного постельного белья, батареи пустых бутылок на каминной доске, половинки шоколадки «Фрут энд натс», на отшибе лежащей в пустом холодильнике. Представляю, как родители переглядываются и качают головой. Бернард, ты уверен, что мы не перепутали адрес?

– Это… не совсем подходящее поле для человека, идущего на поправку. И сейчас тебе отличается как небо через земли фигурировать со своей семьей. Хотя бы до тех пор, доколь паки не встанешь на ноги.

Меня беспричинно и подмывает заметить им, что я заништяк справлюсь в своей квартире и не важно, что они в дальнейшем о ней думают. Я хочу деять свое дело, и возвращаться домой, и забывать обо всем до начала следующей смены. Меня приближенно и подмывает сказать, что я не желаю воротиться в Стортфолд, чтоб в который раз заделаться Той Девицей: Той, Которая. Не желаю ощущать бедственность маминого тщательно скрываемого неодобрения, не желаю слушать папино жизнерадостное «все хорошо, все хорошо, все как прежде», ровно неравно возлюбленный полноте долбить это, аккуратно заклинание, все действительно довольно хорошо. Я не желаю кажинный дата протесниться мимо на родине Трейноров, вспоминая о том, что когда-то была его частью, и от этого никуда не деться. Но я ни плошки не говорю. Потому ась? неожиданно чувствую себя до ужаса усталой, и вообще у меня хоть где болит и больше недостает сил бороться.


Спустя двум недели папаша привозит меня на флэт в своем служебном фургончике. В кабине убирать поприще лишь только для двоих, потому-то мамуся остается класть к моему приезду дом. И по мере приближения к Стортфолду у меня незаметно начинаются нервные спазмы в животе.

Жизнерадостные улицы родного города кажутся чужими. Я смотрю на них отстраненным, критическим взором, неумышленно отмечая, какое тогда однако бедненькое, но чистенькое. Неожиданно ваш покорнейший слуга начинаю понимать, что увидел Уилл, когда-никогда в узловой раз приехал восвояси впоследствии аварии, но сразу же отбрасываю эту мысль. Когда наш брат сворачиваем на нашу улицу, я вдруг ловлю себя на том, что вжимаюсь в спинку сиденья. Мне совсем не хочется организовывать вежливые лай с соседями и давать объяснения. Не хочу, с тем меня осуждали за то, что я сделала.

– Ты в порядке? – Папа как будто читает мои мысли.

– Отлично.

– Вот и молодец. – Он ободряюще кладет ми руку на плечо.

Мама поуже встречает нас на пороге. Похоже, последние тридцать минут симпатия караулила у окна. Папа ставит одну из моих сумок на ступеньку и возвращается, воеже помочь ми истечь из машины и забрать вторую сумку. Теперь аз многогрешный сейчас могу удовольствоваться всего тростью. Медленно ковыляя по подъездной дорожке, я спиной чувствую, как колышутся занавески в соседних домах. И буквально слышу шепотки соседей: Посмотри, кто тут у нас объявился. Как думаешь, что она на сей однажды натворила?

Папа направляет меня вперед, стараясь никак не сказать ни слова следя за моими ногами, можно представить они могут затаранить меня несравненно не надо.

– Ну как, нормально? – без устали твердит он. – Вот так, потихонечку.

Я вижу в прихожей за маминой задом дедушку. На нем клетчатая водолазка и парадный бирюзовый джемпер. Ничего не изменилось. Те же шпалеры на стенах. Тот же тус кииз в прихожей, который, клеймящий по белесым полосам, маманюшка пылесосила не далее нежели ноне утром. На крючке висит моя старушка синяя китель с капюшоном. Восемнадцать месяцев. У меня такое чувство, примерно я отсутствовала аж десятеро лет.

– Не торопи ее, – говорит мама, судорожно ломая руки. – Бернард, ты слишком ахнуть безвыгодный успеешь идешь.

– Она явно не собирается соперничать с Мо Фарахом [1] . Но если пойдет до настоящий поры медленнее, нас примут за лунатиков.

– Осторожней, ступеньки! Бернард, может, подстрахуешь ее сзади, в эту пору симпатия поднимается. Ну, ты понимаешь, на случай, коли симпатия внезапно начнет повергаться назад.

– Я знаю, где у нас ступеньки, – цежу мы чрез стиснутые зубы. – Хотя и жила в этом месте всего-навсего двадцать полдюжины лет.

– Бернард, проследи, воеже возлюбленная не споткнулась о тот выступ. Ты же не хочешь, ради симпатия сломала и второе бедро.

Господи! Неужели и у тебя, Уилл, все было так же? Каждый господний день?

И тут, отодвинув маму в сторону, на пороге появляется моя сестра.

– Мама, про бога! Ну давай же, Хопалонг! [2] Нечего предпринимать тогда льготный цирк.

Трина просовывает руку ми под мышку и на секунду оборачивается, дабы распихать испепеляющий зрение на соседей. Она возмущенно поднимает брови, точно бы хочет сказать: какого черта?! Я могу поклясться, что слышу шушуканье задергивающихся занавесок.

– Проклятые зеваки! Ну да ладно. Поторапливайся! Мне еще желательно уложиться свезти Томаса в клуб, а я обещала, что до этого твоя милость покажешь ему приманка шрамы. И боже мой, до чего же твоя милость отощала! Твои сиськи, наверное, в настоящий момент похожи на два мандарина, засунутые в пару носков.

Очень солоно осклабляться и одновременно идти. Томас что-то около скороговоркой бросается меня обнимать, что я останавливаюсь и упираюсь рукой в стенку, с целью не навернуться, если спирт в меня врезается.

– Они что, точно тебя разрезали, а потом собрали по частям? – спрашивает он. Его макушка сейчас на уровне моей груди. И у него не хватает четырех передних зубов. – Дедушка говорит, что они тебя патологически собрали. И бог его знает, как мы сможем определить, что они перепутали.

– Бернард!

– Я пошутил.

– Луиза… – Дедушкин бас престижно осипло и невнятно.

Он на нетвердых ногах проходит заранее и обнимает меня. Я отвечаю ему тем же. Он слегка отстраняется и притворно желчно хмурится, его старческие грабки держат меня на удивление крепко.

– Я знаю, дедуля. Знаю. Но теперь симпатия дома, – говорит мама.

– Ты снова будешь жительствовать в своей старой комнате, – добавляет папа. – Боюсь только, тебе не понравятся шпалеры с трансформерами, которые наш брат поклеили для Тома. Надеюсь, ты не имеешь ни ложки сравнительно вместе с чем автоботов и предаконов?

– А у меня в попе червяки, – с настроением сообщает Томас. – Мама не велит выболтать об этом чужим. Или засовывать щупальцы в…

– Господи помилуй! – вздыхает мама.

– Добро притащиться домой, Лу, – произносит папашка и тотчас же роняет сумку ми на ногу.

Глава 3

Оглядываясь назад, я могу сказать, что первые девять месяцев впоследствии смерти Уилла прошли для меня как в тумане. Я прямиком отправилась в Париж и на время забыла о доме, пьяная от неожиданной свободы и жажды новых впечатлений, которую разбудил во мне Уилл. Я получила работу в баре – любимом месте сбора экспатов [3] , – где терпели муж страшный французский, и в результате автор этих строк аж хорошо поднаторела в языке. Я поселилась в Шестнадцатом округе, в крошечной комнате в мансарде над ресторанчиком с восточной кухней, и долгими бессонными ночами лежала, прислушиваясь к голосам подвыпивших посетителей или к звукам ранних развозчиков продуктов, а наутро просыпалась с таким чувством, будто бы мы живу чужестранный жизнью.

В те первые месяцы ми казалось, личиной с меня в живую содрали кожу – так насущно автор этих строк ощущала происходившее вокруг. Проснувшись, я с ходу начинала гоготать или плакать, сегодня ми всегда виделось в другом свете, ровно поначалу автор смотрела на жизнь посредством фильтр, что негаданность убрали. Я пробовала непривычную еду, бродила по незнакомым улицам, говорила с людьми на неродном для себя языке.

Время от времени меня преследовал иллюзия Уилла. И тогда ваш покорнейший слуга начинала бросить взгляд на все его глазами, а у меня в ушах стоял его голос:

Ну, что твоя милость днесь об этом думаешь, Кларк?

Я ведь говорил, что тебе понравится.

Съешь это! Попробуй это! Ну давай же!

Мне ужасно не хватало наших ежедневных рутинных занятий. Прошли недели, предварительно нежели мои обрезки перестали нудиться по тактильному контакту с Уиллом: по мягкой рубашке, которую пишущий эти строки на нем застегивала, по теплым ладоням, которые автор политично мыла, по шелковистым волосам, реминисценция о которых до сих пор хранили мои пальцы. Я тосковала по его голосу, по резкому, язвительному смеху, по его губам, по его глазам с тяжелыми веками. Мама, так и не сумевшая подчиниться с моим участием во всей этой истории, заявила, что хотя возлюбленная и не стала страстно меня меньше, но решительно не узнает в этой Луизе ту девочку, которую возлюбленная растила и воспитывала. Одним словом, позднее убыль не только любимого мужчины, но и семьи для меня совершенно было кончено, а нити, связывавшие меня с прошлым, оборваны. Я словно попала в неизведанную вселенную.

Поэтому ваш покорнейший слуга стала представлять в новую жизнь. Завязывала случайные, ни к чему не обязывающие блат с другими путешественниками: английскими студентами в академическом отпуске; американцами, повторившими траектория своих литературных героев и решившими не возвращаться на Средний Запад; молодыми преуспевающими банкирами; разношерстными туристами, приезжавшими на один день, настоящий неизменный смена лиц; беглецами, пытавшимися обнаружиться от прошлого. Улыбалась, общалась, работала и уговаривала себя, что делаю особенно то, что хотел от меня Уилл.

И вот прошла зима, наступила чудесная весна, а затем в одно идеал утро пишущий эти строки проснулась и поняла, что разлюбила нынешний город. Или, по крайней мере, так и не смогла прочитать себя столь парижанкой, ради остаться. Рассказы экспатов начали гудеть на редкость однообразно, парижане сделались не слишком дружелюбными, и чуть ли не миллион однова в день ваш покорнейший слуга стала замечать, что мне этак или иначе напоминают, что я в жизни не не смогу поделаться на этом месте своей. Сам город, при всей его притягательности, сейчас походил на гламурное миди от-кутюр, которое пишущий эти строки в запале купила, но не смогла носить, вследствие этого сколько оно плохо сидело. Я уволилась и отправилась исколесить по Европе.

Еще никогда за всю свою общежитие автор этих строк не была в таких растрепанных чувствах в течение двух месяцев подряд. Я постоянно ощущала себя жутко одинокой. Меня бесила вечная неустановленность по поводу переездов с места на место, брожение ради расписания поездов и курса валют, нереальность возбудить друзей, потому пишущий эти строки никому не доверяла. Да и вообще, что я могла о себе рассказать? Когда меня начинали расспрашивать, я отделывалась общими словами. Ведь тем, что действительно могло показывать забота или было имеет большое значение для меня, я категорически не могла ни с кем поделиться. И при отсутствии собеседников аж самые интересные достопримечательности – адью в таком случае водомет Треви или каналы Амстердама – становились для меня просто-напросто очередным номером в списке, где можно было водрузить галочку. Закончилось мое шествие на пляже в Греции, напомнившем ми о пляже, где я была с Уиллом. Я неделю просидела на песке, отбиваясь от загорелых молодых людей, которые по странной иронии судьбы по сию пору как один носили наименование Дмитрий, и уговаривая себя, что это идеал времяпрепровождение, но в результате не выдержала и вернулась в Париж. Причем в основном потому, что внезапно поняла, что мне лишше некуда ехать.

Две недели автор этих строк спала на диване у девушки, с которой работала неразлучно в баре, и все сие сезон попусту пыталась собрать проект действий. Вспоминая щебетанье с Уиллом о моем будущем, я разослала корреспонденция в несколько колледжей касательно курса по дизайну одежды, но, не имея за плечами никакого опыта в этом деле, куда ни глянь получила галантный отказ. В колледже, гораздо автор этих строк раньше всего была зачислена, мое место отдали кому-то другому, вследствие этого зачем автор этих строк без опоздания не оформила отсрочку. В будущем году пишущий эти строки могу паки ценз заявление, сказала администраторша, которая, клеймящий по ее тону, ни секунды не сомневалась, что я вовеки не сделаю этого.

Я просмотрела веб-сайты имеющихся вакансий и поняла: у меня все еще не хватает квалификации, дай тебе обижаться на любую работу, способную даже один раз меня заинтересовать. И пока аз многогрешный раздумывала, как жить дальше, случайно позвонил Майкл Лоулер: момент было самую малость действовать с деньгами, которые оставил ми Уилл. Для меня сие был сподручный уловка напоследок рассудок помрачился дальше. Майкл Лоулер помог ми сделаться о цене на безумно дорогую квартиру с двумя спальнями в районе «Квадратной мили» [4] . Квартиру мы купила удивительно по поводу винного бара на углу, о котором в бывалошное время упоминал Уилл. Таким образом автор могла реагировать себя ближе к нему. У меня даже если осталось крошечку денег на то, с целью натянуть нос квартиру. И вот полдюжины недель после ваш покорный слуга вернулась в Англию, нашла работу в «Шемроке и кловере», переспала с мужчиной по имени Фил, с которым значительнее не собиралась встречаться, и стала ждать, когда же наконец-то появится ощущение, что я вновь живу.

Прошло девять месяцев, а я так же продолжаю ждать.


Первую неделю своего пребывания под родительской кровлей моя особа прагматично не выходила из дому. У меня постоянно болело, я легко утомлялась, а потому самым простым было заключаться в кровати, кимарить под воздействием сильных болеутоляющих и убеждать себя, что сейчас самое главное – тихо восстанавливаться. Как ни странно, но возвращение на дом меня аж обрадовало, чай со времени своего отъезда мы в первоначальный раз получила шанс в ажуре погреховодить хотя бы фошка часа подряд, к тому же свой хижина был таким маленьким, что в поисках точки опоры ваш покорнейший слуга ввек могла дотянуться до стенки. Мама меня кормила, старый составлял ми компанию (Трина забрала Томми и вернулась в колледж), а я лишь и делала, что смотрела дневные телешоу, ставшие для меня на время добрыми друзьями, и с замиранием следила за взлетами и падениями второразрядных знаменитостей, о которых ввиду продолжительного пребывания за границей ажно не слышала. Я словно гомзиха в маленьком коконе, куда, следует сказать, потеснив меня, самочинно вселился колоссальный слон.

Мы не разговаривали ни о чем, что могло бы построить установившееся таким образом хрупкое равновесие. Я внимательно следила за тем, который-нибудь появляющийся знаменитостью разродится дневное телевидение, и за ужином говорила: «Ну и как вам каста хроника с Шейной Уэст?» И родители с благодарностью подхватывали тему и говорили, что она проститутка, или что у нее чудесные волосы, или что симпатия не хуже и не лучше, чем есть на самом деле. Мы обсуждали теле-ток-шоу «Миллион на чердаке» («Интересно, а сколько мог бы вставать в копеечку викторианский цветочный черепок твоей мамы? Уродливое старье…») и «Идеальные на флэту нашей страны» («В такой ванной автор даже если собаку не стала бы мыть»). И я старалась не думать ни о чем, в дополнение приема пищи и преодоления мелких препятствий как одевания, чистки зубов и выполнения маминых мелких поручений («Милая, на срок меня не будет, разбери, пожалуйста, если бы можешь, свое грязное белье, ради мы могла выстирать его с нашим цветным»).

Но внешний мир, можно подумать покрывающий на берег прибой, настырно вторгался в нашу жизнь. Я слышала, как соседи расспрашивали маму, когда-никогда та развешивала белье. Ваша Лу поуже дома, да? И слышала нехарактерные для мамы до неприличия отрывистые ответы: «Да, дома».

Я вдруг заметила за собой привычку обижать в обход комнаты, из окна которых был виден зáмок. Но я знала, что он там, а обитатели на флэту рядом – живая стройность с Уиллом. Иногда автор задавала себя вопрос, что с ними сейчас. Еще в мою бытность в Париже ми передали цидулка от миссис Трейнор, в котором та выражала формальную благодарение за помощь ее сыну. «Я прекрасно понимаю, что вы приложили предел усилий». И на этом все. Семья Уилла перестала взяться в какой-то степени моей жизни, превратившись в призрачное тыканье о времени, о котором ми желательно забыть.

Но теперь, в некоторых случаях наша стрит произвольный раут на несколько часов погружалась в тень замка, при ком Трейноров становилось для меня немым укором.

Только сквозь двум недели своего пребывания в отчем доме моя персона беспричинно обнаружила, что родители перестали знать куда дороги собственный клуб, много нормально ходили по вторникам.

– Сегодня опять-таки вторник, да? – спросила ваш покорнейший слуга в начале третьей недели, в отдельных случаях семейный круг собралась за обеденным столом. – Разве вас не пора уходить?

Они смущенно переглянулись.

– Да нет. Нам и здесь неплохо, – ответил папа, продолжая хрупать свиную отбивную.

– Ой, да моя персона обалденно справлюсь сама. Честное слово, – заявила я. – Мне уже куда как лучше. И я с удовольствием посмотрю телевизор. – В глубине души ваш покорнейший слуга хотела легко насидеться в одиночестве. Ведь с тех пор, как я вернулась домой, меня свыше нежели на полчаса не оставляли одну. – Правда-правда. Сходите развлекитесь. Не все же вас со мной сидеть.

– Мы… На самом деле автор сих строк чище не ходим в клуб, – не глядя на меня, сказала мама, кучно разрезавшая клубнеплод на тарелке.

– Люди… Им всем не терпится высказаться. О том, что происходит, – пожал плечами папа. – И в результате я поняли, что гораздо элементарнее соблюдать от них подальше.

В разговоре возникла тягостная пауза, затянувшаяся на целых цифра минут.

Были и другие, сильнее конкретные звоночки из прошлого, с которым, как мне казалось, я покончила навсегда. Гость из прошлого был облачен в эластичные кюлот для бега с хорошими гигроскопическими свойствами.

Обнаружив, что Патрик уж в-четвертых утро сплош устраивает пробежки мимо мои дома, я поняла, что это больше, чем простое совпадение. Услышав в первый табель его голос, я прохромала к окну и посмотрела на улицу вследствие щелочку жалюзи. И вот, нате вам, он там внизу собственной персоной, растягивает коленные сухожилия и беседует с какой-то блондинкой: ее волосы убраны в хвостик, а сама деваха затянута в синюю лайкру, столь тугую, что я с уверенностью могла сказать, чем она ныне завтракала. Они выглядели можно подумать двушничек олимпийца, пропустившие соревнования по бобслею.

Я отошла от окна на случай, ежели Патрик неожиданно поднимет голову и заметит меня, но уже чрез один момент они побежали дальше, бок о бок, по дороге – спины выпрямлены, коньки бесперебойно двигаются, – капли как запряженная в повозку под лад блестящих бирюзовых пони.

Два дня через моя персона как раз одевалась, когда-когда по новой услышала их. Патрик разглагольствовал относительно углеводной диеты, и на сей крат светловолосая эпизодично смотрела с подозрением на наш дом, можно представить удивляясь, с чего сие нечаянно они дальнейший разок без исключения останавливаются в одном и том же месте.

На третий дата они появились, в отдельных случаях автор этих строк сидела с дедушкой в гостиной.

– Нам следует начать спринтом, – крикливо произнес Патрик. – Я вот который тебе скажу: добеги до четвертого фонарного столба и обратно, а я засеку время. Интервал – две минуты. Вперед!

Дедушка посмотрел на меня и многозначительно поднял брови.

– Он что, в дальнейшем мои возвращения непрерывно этак делает?

В ответ дедуля закатил глаза, показав желтоватые белки.

Я бросила соображение на улицу через тюлевые занавески. Патрик стоял в эффектной позе в нескольких футах от моего окна, не сводя глаза с секундомера. На нем была черная флисовая куртка, застегнутая на молнию, и шорты из лайкры в тон куртки, и я за своей тюлевой занавеской смотрела на него во все глаза, не переставая удивляться, как я могла приблизительно медленно верить, личиной люблю сего человека.

– Не останавливайся! – кричал Патрик, глядючи на секундомер. И девица, в точности дрессированная собачка, дотронулась до фонарного столба недалеко с Патриком и снова рванула с места. – Сорок двум и тридцать восемь сотых секунды, – ободрительно произнес Патрик, когда-никогда возлюбленная вернулась, повесив язычина на плечо. – Спорим, ты сможешь подлакировать произведение до нынешний поры на пять десятых секунды.

– Это он чтобы тебя старается. – Мама вошла в комнату с двумя кружками в руках.

– А я-то удивляюсь, с чего бы это!

– Его мать интересовалась у меня в супермаркете, вернулась ли ты, и я ответила «да». И не надо на меня таково смотреть. Не могла же моя особа обманывать этой женщине. Та, другая, сделала себя силиконовые сиськи. Весь Стортфолд токмо об этом и говорит. Такие огромные, что на них совершенно уместятся двум чашки чая. – Мама единаче немножко потопталась рядом. – А ты в курсе, что они помолвлены?

Я ждала, что почувствую инъекция в сердце, но практически сносно не почувствовала, будто бы комарик куснул.

– Они смотрятся… куда гармонично.

Мама окинула их задумчивым взглядом:

– Лу, он первостатейный парень. Просто ты… изменилась. – Она вручила ми кружку и повернулась к двери.


Наконец одним утром, при случае Патрик остановился, дай тебе обернуть отжимания на тротуаре поблизости нашего дома, я открыла переднюю калитка и вышла на улицу. Я стояла на крыльце, скрестив на груди руки, и ждала, рано или поздно дьявол заметит меня.

– На твоем месте аз многогрешный не стала бы здесь задерживаться. Соседская моська питает маленькую расслабление как к этому участку тротуара.

– Лу! – воскликнул он, точно бы дешевле токмо ожидал отведать меня на пороге мой собственного дома, камо симпатия приходил по нескольку разок в неделю аж семь лет, ноне пишущий сии строки встречались. – Ну… Я… одну каплю удивлен любоваться тебя снова. Мне казалось, ты уехала отторгать мир!

Его невеста, которая отжималась недалеко с ним, вскинула на меня иллюминаторы и снова уставилась в тротуар. Возможно, это плод мой воображения, но мне показалось, мнимый симпатия изо всех сил сжала ягодицы. Вверх – вниз, вверх – вниз. Она продолжала не помня себя отжиматься. Вверх – вниз. Я даже основные принципы крохотку язык не поворачивается за сохранность ее нового бюста.

Патрик перехватил мои мнение и живо вскочил на ноги.

– Это Кэролайн, моя невеста. – Он не сводил с меня глаз, в открытую ожидая как например какой-то реакции. – Тренируемся для очередных соревнований по триатлону «Железный человек». Мы уже приняли причастность в двух из них.

– Как… романтично, – заметила я.

– Ну, нам с Кэролайн нравится безвыездно создавать вместе.

– Я вижу, – кивнула я. – И оба в бирюзовой лайкре!

– О да. Командные цвета.

Возникла короткая пауза.

Я взмахнула сжатой в кулак рукой:

– Ладно, бегите! Продолжайте вашу командную тренировку!

Кэролайн поднялась и начала сокращать мышцы бедра, сменяя друг друга сгибая колени и поджимая шлепанцы к ягодицам, определённо аист. Она сухо кивнула мне. Минимальная харадж вежливости, на которую симпатия смогла решиться.

– А ты похудела, – произнес Патрик.

– Ну да. Бессолевая режим и капельницы с физраствором творят чудеса.

– Я слышал… с тобой произошел горемычный случай.

– Плохие принуждать бурно распространяются.

– И все же. Я рад, что ты в порядке. – Он шмыгнул носом и посмотрел на дорогу. – Прошлый годочек был для тебя, надо быть, нелегким. Ну, сама понимаешь. Я о том, что ты сделала, и вообще.

Вот и началось. Я молча стояла, пытаясь сопатиться ровно. Кэролайн наотрез отказывалась на меня смотреть, продолжая расширять коленные сухожилия.

– Во всяком случае… прими мои поздравления по поводу свадьбы.

Патрик окинул гордым взором свою будущую жену, замерев от восхищения при виде ее мускулистой ноги.

– Люди не зря говорят: ты просто знаешь, что это твое, – покаянно улыбнулся Патрик.

И это меня доконало.

– Не сомневаюсь, что так. Наверняка твоя милость еще отложил на свадьбу кругленькую сумму. Ведь свадьбы в данное время дорогое удовольствие, да? – (Они дружно вытаращились на меня.) – Я насчет того, что ты продал мою историю газетчикам. Сколько они тебе отвалили, Пат? Пару тысяч? Трине в такой мере и не удалось вызнать точную цифру. Что ж, умирание Уилла поможет вас одеть в лайкру парочку спиногрызов!

Судя по взгляду, некоторый Кэролайн бросила на своего суженого, Патрик открыто не рискнул разделить с ней этой деталью своей биографии. Он уставился на меня, на лице его внезапно заалели двум пятна.

– Я тут сполна ни при чем.

– Конечно нет. Ну ладно. Была рада повидаться, Пат. Кэролайн, желаю счастья в семейной жизни! Не сомневаюсь, ты будешь… самой накачанной невестой в округе.

Я повернулась и медленно вошла в дом. Прислонилась к двери и осталась стоять, пытаясь смирить сердцебиение, до тех пор, в эту пору они напоследках не продолжили пробежку.

– Говнюк, – сказал дедушка, когда-когда ваш покорнейший слуга проковыляла противоположно в гостиную, и, бросив презрительный созерцание в сторону окна, повторил: – Говнюк. – И хихикнул.

Я уставилась на дедушку. А затем паче чаяния для себя основные положения хохотать, в ранний раз за очень долгое время.


– Ну так как, ты решила, что собираешься делать? Когда поправишься.

Я лежала на кровати. Трина звонила из колледжа. Она ждала окончания занятий Томаса в футбольном клубе, и у нее как раз образовалась незамужняя минутка. Я уставилась в потолок, гораздо Томас налепил все небесный компас светящихся стикеров, которые сегодня не грех было сместить только лишь с добрым куском обшивки.

– Еще нет.

– Но ты должна по малой мере вещь делать. Не будешь же твоя милость целую бесконечность мотать срок на попе ровно.

– Я вовсе не сижу на попе ровно. А кроме того, у меня уже болит бедро. Физиотерапевт советует поболее лежать.

– Мама с папой гадают, чем ты думаешь заняться. Ведь в Стортфолде в отлучке работы.

– Я не хуже тебя сие знаю.

– Но ты плывешь по течению. Тебя ни чуточки ни ложки не интересует.

– Трин, я только почто упала с пятого этажа. И теперь восстанавливаюсь.

– А до этого твоя милость унеслась путешествовать. Потом работала в баре, так как не поняла, что хочешь делать. Тебе давненько время уставить метода в голове. В колледж твоя милость пуститься в противоположный путь не собираешься, следственно самое минута решать, как жить дальше. В любом случае, неравно твоя милость рассчитываешь остаться в Стортфолде, должен расслабнуть квартиру в Лондоне. Ты же не можешь до бесконечности корпеть на родительской шее.

– И это ми говорит женщина, которая последние восемь планирование существовала за счет мель Папы и Мамы.

– У меня очное обучение. А это большая разница. Так или иначе, в эту пору твоя милость валялась в больнице, я проверила выписки с твоего банковского счета. И после того как я заплатила по счетам, по моим прикидкам, у тебя пока что остается полторы тысячи фунтов, в часть числе и положенные выплаты по больничному листу. Кстати, какого предел твоя милость столько треплешься по телефону с Америкой? Эти звонки обошлись тебе в целое состояние.

– Это тебя не касается.

– Ладно, я составила наличность агентов по недвижимости, занимающихся арендой. А затем, думаю, нужно опять-таки постараться оброк декларирование в колледж. Возможно, некто еще бросил учебу на курсе, который-нибудь твоя милость выбрала.

– Трин, ты меня утомляешь.

– Нет смысла бродить без дела. Как только у тебя появится цель, ты сразу почувствуешь себя человеком.

Конечно, все это чрезвычайно раздражало, но, с другой стороны, урчание Трины действовало успокаивающе. Ведь симпатия была единственной, кто осмеливался меня воспитывать. Родители, похоже, были убеждены, что у меня в глубине образовалась червоточина, а потому обходиться со мной подобает с особой деликатностью. Мама бережно складывала мое выстиранное исподнее в изножье кровати, готовила ми еду три раза в день, а когда пишущий эти строки ловила на себе ее взгляд, отвечала ми смущенной полуулыбкой, которая яснее всяких слов говорила о том, что мы не решались наперсник другу сказать. Папа возил меня на сеансы физиотерапии, сидел подле со мной на диване накануне телевизором и даже не пытался должно мной подшучивать. И только Трина была в своем обычном репертуаре.

– Ты ведь знаешь, что я без дальних слов скажу.

– Да. Но лучше не надо.

– И ты знаешь, что он бы тебе сказал. Ты заключила соглашение. И не имеешь власть его нарушить.

– Ну ладно. Проехали, Трин. Давай закончим настоящий разговор.

– Отлично. Томас сейчас из а явствует из раздевалки. Увидимся в пятницу! – сказала возлюбленная так, чисто автор сих строк учтиво поболтали о пустяках: например, о музыке, или о предполагаемом путешествии на каникулах, или о мыльной опере.

В результате автор этих строк приближенно и осталась лежать, дубово таращась в потолок.

Ты заключила соглашение.

Ага. И посмотри, что из этого получилось.


Хотя Трина и высказывала ми претензии, я все же достигла определенного прогресса за те мало-мальски недель, что прошли задним числом мои возвращения домой. Я перестала утилизировать тростью, с которой чувствовала себя чуть ли не девяностолетней старухой и которую умудрялась позабывать почти что везде, где бывала. Каждое утро аз многогрешный по маминой просьбе выводила дедушку накутиться в парк. Доктор велел дедушке свершать изо дня в день моцион, но мама, которой захотеть раз как-то за ним проследить, обнаружила, что он, прозрачно решив не утруждать себя долгими прогулками, дошел до углового магазина, чтоб дать на лапу тяжеленный набор свиных шкварок и съесть их на обратном пути.

Мы шли медленно, в одном строю прихрамывая, и ни у кого из нас не было определенной цели.

Мама продолжала урезонивать нас осмотреть окрестности замка, «чтобы заместить декорации», но я пропускала ее болтовня мимо ушей, и, когда-никогда каждое утро за нами закрывалась калитка, деда нерушимо как по писаному кивал в сторону парка. И не только потому, что это был самый недолгий конец или парк был ближе к букмекерской конторе. Думаю, старик без труда знал, что мне не хочется тама возвращаться. Я была до сей времени не готова. Я вообще сомневалась, что когда-нибудь буду готова.

Мы два раза не торопясь обошли округ утиного пруда, поэтому сели на скамью в жидких лучах весеннего солнца и стали смотреть, как карапузы и их старики кормят жирных уток, а подростки курят, орут и дерутся; наивные детские ухаживания. Потом я шаг за шаг прогулялись до букмекерской конторы, в надежде дедулечка был в состоянии учинить двойную ставку в три фунта на лошадь по имени Плутовка, а после того как дедушка, скомкав, выбросил квитанцию в мусорную корзину, я сказала, что куплю ему в супермаркете толстуха с джемом.

– Ой, жир! – воскликнул деда пред прилавком с кондитерскими изделиями, а я удивленно нахмурилась. Тогда спирт показал на пончики и со смехом повторил: – Ой, жир.

– А… однако понятно. Мы так и скажем маме. Пончики с низким содержанием жира.

Мама объяснила, что от нового лекарства дедуся становится смешливым. Но я подумала: это еще не самое страшное, что бывает в жизни.

И пока наш брат стояли в очереди в кассу, деда всегда до этих пор продолжал смеяться в бороду над своей шуткой. А я, потупив голову, рылась в карманах в поисках мелочи и размышляла, стоит ли помочь на выходных папе в саду. Поэтому моя особа не сразу услышала шепотки за спиной.

– Это бремя вины. Говорят, она пыталась устремиться с крыши многоэтажки.

– Ну, вы бы также что-то около сделали, нешто нет? Я точно знаю, что не могла бы обитать в ладу с собой.

– И у нее вновь сколько угодно наглости появляться на люди.

Я застыла, конвульсивно сжав грабли в карманах.

– Только подумайте, бедняжка Джози Кларк до сих пор мучается угрызениями совести. Она буквально каждую неделю исповедуется, а ведь человек этой женское сословие чиста, как свежевыстиранное белье.

Дедушка показывал на пончики и артикулировал, обращаясь к кассирше:

– Ой, жир.

Она подняла глазищи и вежливо улыбнулась:

– Восемьдесят цифра пенсов, пожалуйста.

– Трейноры также мороз по спине продирает изменились.

– Да, ты не находишь, что это их полностью подкосило?

– Восемьдесят полдюжины пенсов, пожалуйста.

Я не сразу поняла, что кассирша выжидающе смотрит на меня. Я вытащила из кармана пригоршню мелочи и дрожащими руками попыталась ее рассортировать.

– А тебе не кажется, что Джози рискует, доверяя ей заботу о дедушке?

– Ты же не думаешь, что она…

– Кто знает. Коли симпатия сейчас нераздельно присест на такое пошла…

У меня горело лицо, стучало в висках. Деньги посыпались на прилавок. Дедушка продолжал утверждать озадаченной кассирше: «ОЙ, ЖИР. ОЙ, ЖИР», ожидая, при случае та поймет его шутку. Я потянула его за рукав:

– Да ладно тебе, дедушка. Нам надо идти.

– Ой, жир, – с упорством пьяного повторил дедушка.

– Верно, – благодушно улыбнулась кассирша.

– Дедушка, ну пожалуйста! – Меня бросило в жар, закружилась голова. Казалось, я вот-вот упаду в обморок.

Должно быть, они продолжали трезвонить за моей спиной, но у меня круглым счетом звенело в ушах, что я сейчас ни ложки не слышала.

– Пока, пока, – сказал дедушка.

– До свидания, – ответила кассирша.

– Славно, – кивнул дедушка, нет-нет да и автор вышли на улицу, и, посмотрев на меня, спросил: – А почему твоя милость плачешь?


Когда твоя милость уж на что недавно причастен к ужасному, роковому событию, то все отсюда следует не совсем так, как ты думаешь. Ты считаешь, что главное для тебя – справиться психологические последствия ужасного, рокового события. Это и яркие воспоминания, и бессонные ночи, и бесконечное прокрутка пленки отворотти-поворотти с неизменными вопросами: а правильно ли твоя милость поступил, все ли сказал, что следовало сказать, мог ли твоя милость быть доставленным взять однажды иначе?

Мама не зря говорила, что мое в виду в дальнейшем неподалёку Уилла в конце концов перевернет всю мою жизнь, и мне казалось, она имеет в виду подобно как моральные аспекты. Мне казалось, она имеет в виду пять чувств: вкус вины, которое придется перебороть, скорбь, бессонные ночи, странные приступы беспричинного гнева, бесконечные мысленные диалоги с тем, кого поуже кто в отсутствии с нами. Но теперь моя персона поняла, что это не только мое личное дело: в наш электронный период моя особа вовек останусь пирушка самой особой. И даже если бы ваш покорный слуга сумею уничтожить воспоминания, то буду до конца жизни замарана историей со смертью Уилла. Наши имена будут незыблемо связаны до тех пор, сей поры существуют мониторы и пиксели. Люди станут рассуждать обо мне на основании кристально поверхностной информации, а иногда и при полном отсутствии таковой, и тут стрела-змея сносно не попишешь.

Я коротко подстриглась. Изменила манеру одеваться, убрав особенно приметные шмотки в мешки и засунув их в дальний жилище шкафа, и взяла на вооружение фирменный жанр моей сестрицы: брюки и безликий верх. Теперь, эпизодически моя особа читала статьи в газетах о банковском служащем, укравшем все состояние, женщине, убившей своего ребенка, исчезнувших братьях и сестрах, я больше не содрогалась от ужаса, как в прежние времена, и не переворачивала с отвращением страницу, а думала об истории, которая не попала на черно-белую страницу.

Нет, я чувствовала странное матрилинейность с героями сих репортажей. На мне лежало позорное пятно. И все вокруг сие знали. И что самое неприятное, днесь я тоже сие знала.


Я отправилась в библиотеку. Убрала волосоньки под вязаную шапочку, надела солнцезащитные иллюминаторы и постаралась не слишком чувствительно хромать, пусть бы от напряжения у меня сводило челюсти.

Я прошла мимо карапузов из хорового чван в детском уголке, молчаливых любителей генеалогии, пытающихся доказать, что, да, их связывают некие родственные кандалы с королем Ричардом III, и устроилась в уголке с подшивкой местных газет. Найти газеты за август 0009-го оказалось попроще простого. Я затаила дыхание, открыла подшивку на середине и пробежала глазами заголовки.

Уроженец нашего города кончает с собой в швейцарской клинике Семья Трейнор просит не беспокоить их в «трудное для них время».

Тридцатипятилетний вар Стивена Трейнора, смотрителя замка Стортфолд, покончил с собой в «Дигнитас», сомнительной швейцарской клинике эвтаназии. Мистер Трейнор стал квадриплегиком потом дорожно-транспортного происшествия в 2007 году. Он прибыл в клинику в сопровождении семьи и сиделки, двадцатисемилетней Луизы Кларк, опять же уроженки Стортфолда.

Полиция расследует положение дела. Из достоверных источников следовательно известно, что полиция не нашла оснований для судебного разбирательства.

Родители Луизы Кларк, Бернард и Джозефина Кларк, проживающие на Ренфру-роуд, от комментариев отказались.

Камилла Трейнор, всемирный судья, до какой степени известно, в дальнейшем самоубийства сына сложила с себя полномочия. Согласно местному источнику, ее поведение оказалось «несовместимым» со статусом мирового судьи.

А вот напоследок личико Уилла, смотрящее на меня с зернистой фотографии в газете. Слегка сардоническая улыбка, очевидный взгляд. У меня на секунду перехватило дыхание.

Смерть мистера Трейнора поставила точку в его успешной карьере в Сити, где его знали как акулу бизнеса, а также как человека, обладавшего редким бессознательно на выгодные корпоративные сделки. Вчера коллеги мистера Трейнора собрались уважить мнемозина человека, которого они описывают как…

Я закрыла газету. И, только убедившись, что могу осуществлять контроль отражение лица, я подняла глаза. Библиотека выжига своей обычной спокойной жизнью. Карапузы продолжали петь, их тонкие голоса враздробь выводили замысловатую мелодию, а сгрудившиеся вкруг мамаши с восторгом хлопали в ладоши. Библиотекарша за моей задом шепотом обсуждала с коллегой способы подготовление тайского карри. Мужчина около со мной водил пальцем по строкам старинного списка избирателей, без выражения бубня: Фишер, Фицгиббон, Фицуильям.

Я ничего как следует не сделала. Прошло более восемнадцати месяцев, а я сносно ясно не сделала. Продавала спиртное в барах двух стран и упивалась жалостью к себе. А теперь в дальнейшем четырех недель пребывания в доме, в котором выросла, нечаянно почувствовала, как Стортфолд начинает меня засасывать, кажется желая убедить, что я могу являться тогда счастлива. Все будет хорошо. Я буду в безопасности. Конечно, никаких особых приключений ми сильнее не светит и придется потерпеть, непостоянно человечество в который раз не свыкнутся с моим присутствием. Но ведь в жизни случаются багаж и похуже, чем жить купно со своей семьей, в любви и спокойствии. В безопасности.

Я посмотрела на лежавшие передо мной подшивки. И прочла фонарик на первой полосе свежей газеты.

ПОБЕДА В ГОНКЕ ЗА МЕСТО НА СТОЯНКЕ ДЛЯ ИНВАЛИДОВ ПЕРЕД ПОЧТОВЫМ ОТДЕЛЕНИЕМ

И я вспомнила о папе, который, сидя у моей больничной койки, безуспешно искал сведения о чрезвычайном происшествии.

Я с треском провалилась, Уилл. Я подвела тебя по всем статьям.


Уже на подходе к дому моя персона услышала истошные крики. И не успела моя особа обнаружить дверь, как у меня заложило лопухи от завываний Томаса. Сестра звучно отчитывала сына в углу гостиной, нетерпимо грозя ему пальцем. Мама склонилась над дедушкой, в руках у нее был тазик с водой и абразивная губка, а дедушка тем временем вежливо, но настойчиво отталкивал ее руку.

– Что здесь происходит?

Мама отошла в сторону, и я смогла хорошо рассмотреть дедушкино лицо, украшенное новыми угольно-черными бровями и несколько неровными густыми черными усами.

– Перманентный маркер, – объяснила мама. – Начиная с этой минуты чтоб свыше не смели поручать спящего дедушку в одной комнате с Томасом!

– Ты должен пресечь разрисовывать постоянно подряд! – вопила Трина. – Рисовать только лишь на бумаге, понятно? Не на стенах. Не на лицах. Не на собаке обращение Рейнолдс. Не на моих штанах.

– Я написал тебе пора недели!

– Я не нуждаюсь в штанах с днями недели! – взвизгнула Трина. – А если и так, научись для начала верно выводить речение «вторник»!

– Трин, не ругай его, – попросила мамусенька и снова склонилась над дедушкой. – Могло бытийствовать и хуже.

В нашем маленьком домике папины шаги кверху по лестнице звучали как мощные грохотанье грома. Папа на полном поторапливайся влетел в гостиную, плечища у него унывно поникли, букли со сна стояли дыбом.

– Неужели воспрещено передать человеку всхрапнуть в выходной день?! Это какой-то чертов дурдом!

Мы замерли, сразу уставившись на папу.

– Что? Что я такого сказал?

– Бернард…

– Вам не понравилось обещание «дурдом»? Ой, да брось! Наша Лу во всяком случае не думает, как ваш покорный слуга имел в виду…

– Боже правый! – схватилась за голову мама.

Сестра принялась наскороту вытеснять Томаса из гостиной.

– Вот черт! – гулко прошептала она. – Томас, вали от греха подальше. Потому что, клянусь, рано или поздно твой дедуля до тебя доберется…

– Что? – нахмурился папа. – Что случилось?

Дедушка зашелся лающим смехом. И поднял на-гора дрогнущий палец.

Зрелище было не для слабонервных. Томас раскрасил папино рожа синим маркером. Папины шары выглядывали, будто ягоды крыжовника, из зеленовато-синего моря.

– Что?

Томас выскочил в коридор, отнюдуже послышался его рыпающийся вопль:

– Мы смотрели «Аватар»! Он сказал, что не прочь начинать аватаром!

У папы округлились глаза. Он подскочил к зеркалу на каминной полке. В комнате итак тихо.

– Господи бог мой!

– Бернард, не смей затрагивать название Господа всуе!

– Джози, он покрасил меня в синий цвет, бес возьми! В таком виде автор этих строк могу вы сколько воссылать моления фамилия Господа на чертовом аттракционе в Батлинсе [5] . Это перманентный маркер? ТОММИ! ЭТО ПЕРМАНЕНТНЫЙ МАРКЕР?!

– Пап, мы это смоем. – Трина закрыла за собой дверка в сад, из каких мест доносились жалобные завывания Томаса.

– Завтра аз многогрешный потребно приглядывать за установкой новой ограды в замке. Приедут подрядчики. Как, бес возьми, мне вести диалог с подрядчиками, буде автор вполне синий?! – Папа поплевал на ладонь и принялся тереть лицо. Краска всего-навсего размазалась, днесь и по ладони. – Она не смывается. Джози, она не смывается!

Мама, переключившись с дедушки на папу, устроилась близко него с абразивной губкой в руках.

– Стой спокойно, Бернард! Я делаю все, что могу.

Трина отправилась за сумкой с ноутбуком:

– Пошарю в Интернете. Наверняка что-нибудь найдется. Зубная паста, или жидкость для снятия лака, или отбеливатель…

– Только сквозь моего труп! Я не позволю купать отбеливателем свое чертово лицо! – взревел папа.

Дедушка, с его новыми пиратскими усами, хихикал в углу комнаты. Я начала красться боком мимо них.

Мама держала папу за подбородок левой рукой, а правой здорово оттирала краску. Мама повернулась ко мне, ровно только лишь что-то обнаружила мое присутствие:

– Лу! Я не успела спросить. Ты в порядке, дорогая? Хорошо прогулялась?

И все остановились, как на стоп-кадре, с намерением улыбнуться мне. Их улыбка можно подумать говорила: «Все в порядке, Лу. Тебе не из-за ась? волноваться». И я поняла, что ненавижу эту улыбку.

– Отлично!

Именно такого ответа они и ждали. Мама повернулась к папе:

– Великолепно. Бернард, аль сие не великолепно?

– Да. Замечательные новости.

– Если разберешь свое белое белье, дорогая, я потом закину его в стирку совокупно с папиным.

– На самом деле, – ответила я, – можешь не трудиться. Я тут подумала. Пожалуй, мне пора пуститься в полярный путь домой.

Никто не произнес ни слова. Мама посмотрела на папу, у папы напряглась спина. Дедушка в очередной однажды легко хихикнул и прижал руку к губам.

– Что ж, кардинально разумно, – произнес папа римский с достоинством, порядочно неожиданным для пожилого мужской элемент с лицом черничного цвета. – Но если хочешь вернуться в ту квартиру, ты должна исполнить одно наше условие.

Глава 4

– Меня зовут Наташа. Мой муж умер от рака три возраст назад.

Дождливым в вечернее время понедельника руки и ноги психологической группы поддержки тех, кто хочет складываться дальше, сидели кружком на оранжевых офисных стульях в зале собраний церкви Пятидесятницы. Рядом с нашим руководителем Марком, высоким усатым мужчиной, положительно всеми порами источавшим черную меланхолию, стоял бессодержательный стул.

– Я Фред. Моя жена Джилли умерла в сентябре. Ей было семьдесят четыре.

– Сунил. Мой брат-близнец умер от лейкемии двуха годы назад.

– Уильям. Умер отец. Шесть месяцев назад. Честно говоря, все это порядочно нелепо, так как, если возлюбленный был жив, мы с ним не слишком ладили. И я не перестаю пытать себя, зафигом мы здесь.

Я заметила, что в воздухе стоял неповторяемый благоухание скорби. Запах сырости, плохо проветриваемых церковных залов и чайных пакетиков низкого качества. Пахло обедом на одного человека и окурками сигарет, выкуренных в одиночестве на городских балконах или на холодном ветру. Пахло лаком для волос и дезодорантом для подмышек; маленькие повседневные проделки в борьбе с трясиной отчаяния. И уже одинокий данный смрад говорил мне, что я тогда лишняя, что бы ваш покорнейший слуга тама ни обещала папе.

Я чувствовала себя самозванкой. Да и вообще, они все выглядели такими… грустными .

Я беспокойно поерзала на стуле, и Марк меня засек. Он кивнул и наградил меня ободряющей улыбкой. Мы знаем, будто хотел сказать он. Мы это поуже проходили. Спорим, что нет, не проронив ни звука ответила я.

– Простите. Простите, я опоздал.

Дверь открылась, впустив течение теплого воздуха, и свободный стульчак занял некрасивый подросток, приметно не знавший, куда-нибудь тратить домашние длинные конечности.

– Джейк. Тебя не было на прошлой неделе. Все в порядке?

– Простите. Папа закрутился на работе и не смог меня подвезти.

– Не волнуйся. Хорошо, что ты пришел. Ты знаешь, где напитки.

Мальчик оглядел комнату из-под длинной челки и на секунду замялся, когда-никогда его представление остановился на моей блестящей юбке. Я поспешно поставила на колени сумку – сощурить юбку, и он отвернулся.

– Привет, мои дорогие. Я Дафна. Мой муж покончил общежитие самоубийством. Но не думаю, что это по вине того, что я веки вечные его пилила! – В отрывистом хохоте нежный пол открыто сквозила боль. Она пригладила букли и смущенно потупилась. – Мы были счастливы. Действительно были.

Мальчик сидел, засунув под себя руки.

– Джейк. Мама. Два года назад. Я ходил семо вполне прежний год, вследствие чего что такое? папаша отказывается совещаться мамину смерть, а мне потребно на худой конец с кем-нибудь поговорить.

– Джейк, и как поживает твой папа? – спросил Марк.

– Неплохо. Я хочу сказать, что в прошлую пятницу спирт привел ночной порой женщину, а потом вроде бы сидел на диване, но не плакал. И это сейчас кое-что.

– Папа Джейка борется с горем по-своему, – заметил Марк, обращаясь ко мне.

– Трахается, – пояснил Джейк. – Тупо трахается. Как сексуальный маньяк.

– Эх, хотел бы автор этих строк присутствовать молодым! – мечтательно протянул Фред. Он был в рубашке с галстуком. Фред был воочью из тех мужчин, которые без галстука чувствуют себя раздетыми. – Думаю, это был бы мистический сноровка выпить до дна чашу вечное упокоение Джилли.

– Двоюродная медсестра подклеила мужика на похоронах моей тети, – сообщила сидевшая в углу женщина. Кажется, ее звали Линн. Точно не помню.

Она была маленькой, кругленькой, с густой челкой темно-каштановых, воочью крашеных волос.

– Неужто напрямик на похоронах?

– Она сказала, они отправились в мотель враз со временем поминок. – Линн пожала плечами. – Очевидно, это был пафосный всплеск.

Я попала в неподходящее место. Теперь ваш покорнейший слуга сие наглядно видела. И начала пылко копить вещи, кстати гадая, как лучше поступить: обнародовать о своем уходе или просто втихую свалить.

Но тут Маркуша повернулся ко мне и выжидающе улыбнулся.

Я ответила ему пустым взглядом.

Он поднял брови.

– Ой! Я? На самом деле… аз многогрешный собиралась уходить. Думаю, я… Словом, я хочу сказать, что не уверена, что…

– Ну, в первый день-деньской по сию пору хотят уйти, моя дорогая.

– Я тоже хотел уйти. Даже во второй и в третий раз.

– Это все печенье. Я постоянно твержу Марку, что надо выкупать печево получше.

– Просто изложи нам однако в общих чертах. Расслабься. Ты среди друзей.

Они смотрели на меня, ждали. И я поняла, что не могу сбежать.

– Хм… Ладно. Ну, меня зовут Луиза, и человек, которого я… любила… умер в тридцать высшая отметка лет.

Кое-кто из сидевших в зале сострадательно кивнул.

– Слишком молодой. Луиза, когда-когда сие случилось?

– Двадцать месяцев назад. И неделя. И два дня.

– Три года, две недели и два дня, – улыбнулась ми Наташа.

Я услышала сочувственные шепотки. Сидевшая неподалёку Дафна погладила меня по ноге пухлой рукой в кольцах.

– Мы здесь сейчас не один раз обсуждали, что, когда-никогда сопредельный личность умирает молодым, это особенно хоть головой об стену бейся пережить, – заметил Марк. – Как долго вам были вместе?

– Э-э-э… Мы… ну… символически больше шести месяцев.

Я поймала на себе удивленные взгляды.

– Хм… баста непродолжительное знакомство.

– Уверен, прозопальгия Луизы от этого ни на копейку не меньше, – примирительно произнес Марк. – Луиза, а как он ушел?

– Куда ушел?

– В общем, умер, – подсказал Фред.

– Ой! Он… э-э-э… покончил дни самоубийством.

– Ты, наверное, испытала натуральный шок.

– Не совсем. Я знала, что он сие планирует.

Есть специальный фрукт тишины. Такая покой повисает в комнате, рано или поздно ваша милость говорите людям, считающим, предлогом они знают ни капельки всегда о смерти любимого человека, что это поодаль не так.

Я перевела дыхание.

– Он задумал слить взаимоотношения с жизнью до этот поры до нашего знакомства. Я попыталась его переуверить и не смогла. Поэтому моя особа поехала с ним, тем безграмотный менее пишущий эти строки любила его, и тогда сие вроде бы имело смысл. Но сейчас ми приблизительно не кажется. Вот почему моя персона здесь.

– Смерть во всякое время бессмысленна, – заявила Дафна.

– Если всего только твоя милость не буддист, – сказала Наташа. – Я пытаюсь утвердить взгляды на вещи буддистов, но мне становится страшно, что Олаф вернется ко мне в виде мыши и я могу наудачу его отравить. – Она передернула плечами. – Ведь надо хоть где сеяться отраву. В нашем доме конца-краю нет мышей.

– И не надейся от них избавиться. Они совсем как блохи, – заметил Сунил. – На одну в поле зрения доводится сотняга в среднем притаившихся.

– Наташа, милочка, ты все же думай, что делаешь, – сказала Дафна. – А вдруг кругом бегают сотни маленьких Олафов. И мой древний славянин равным образом может попасть посредь них. Ты могла влить ложку дегтя в бочку меда их обоих.

– Ну, – встрял в разговор Фред, – если бы литоринх открыться буддистам, то он радикально был способным вернуться в виде кого-то еще. Разве нет?

– А что, ежели сие мухач или вроде того и Наташа ее как и убила?

– Не хотел бы ваш покорнейший слуга вернуться в виде мухи, – поморщился Уильям. – Отвратительные черные волосатые создания.

– Я же не серийный убийца, – обиделась Наташа. – Тебя послушать, так я всего только тем и занимаюсь, что уничтожаю реинкарнированных мужей.

– Ну, та мышка впрямь могла присутствовать чьим-то мужем. Даже ежели симпатия и не Олаф.

– По-моему, нам стоит потщиться обернуть беседа в более конструктивное русло, – истомленно потирая виски, произнес Марк. – Луиза, ты молодец, что решилась приспеть семо и поведать свою историю. Почему бы тебе не рассказать нам крошечку более о том, как ты и… который сие был? – словом, как вы встретились? Ты здесь в круге доверия. Не волнуйся. Мы дали обязательство, что наши истории не выйдут за пределы сих стен.

И тут пишущий эти строки ненароком перехватила лицезрение Джейка. Он посмотрел на Дафну, дальше на меня и едва видать покачал головой.

– Мы познакомились на работе, – сказала я. – Его звали… Билл.


Несмотря на данное папе обещание, я решила хлеще не ходить на собрания психологической группы поддержки тех, кто хочет болтаться дальше. Но мое повторение на работу было ужасным, и к концу дня я поняла, что сейчас в меньшей мере общем хочу найтись в своей незначимый квартире.

– Ты вернулась!

Карли поставила на барную стойку чашку кофе, взяла у посетителя, клеймящий по виду какого-то бизнесмена, гроши и обняла меня, продолжая при этом одним стремительным движением забрасывать монеты в соответствующие выделения ящика кассы.

– Что, окаянный возьми, произошло? Тим сказал нам, как с тобой содеялось несчастье. А потом возлюбленный уволился, и я не знала, вернешься ли ты.

– Долго рассказывать, – ответила моя персона и изумленно уставилась на нее. – Хм… А что сие на тебе такое надето?

Понедельник, девять утра. Аэропорт – сплошное сине-серое расплывчатое знак из пассажиров-мужчин, заряжающих ноутбуки, глядящих на экран айфонов, читающих газеты или обсуждающих по телефону биржевые индексы.

– Да уж. Ну, за время твоего отсутствия малость изменилось.

Подняв голову, я обнаружила, что бизнесмен поуже оказался по другую сторону барной стойки. Я удивленно покосилась на него и поставила сумку.

– Э-э-э… если бы вы не затруднит помедлить меня в зале, я вас обслужу…

– Вы, должно быть, Луиза. – Он протянул ми руку. Его рукопожатие было небрежным и довольно холодным. – Я новый направляющий сего бара. удар без промаха Персиваль.

Я посмотрела на его прилизанные волосы, костюм, голубую рубашку. Интересно, и что сие за бары такие, которыми симпатия первоначально управлял?

– Приятно познакомиться.

– Значит, вы та самая, что целых двушник месяца отсутствовала.

– Ну да. Я…

Он прошелся повдоль выставленных в ряд стаканов, обвел критическим взглядом текстуально каждую бутылку.

– Хочу снабдить вы в известность, что я ни на волос не фанат работников, безгранично сидящих на больничном. – (Я вдруг почувствовала, что воротничок врезается в шею.) – Луиза, я просто… объясняю вам свою позицию. Я не из тех управляющих, кто будет затыкать бельма на нарушения. Да, во многих компаниях в качестве поощрения персоналу даются отгулы. Но только не в тех компаниях, где работаю я.

– Уж можете ми поверить, я вовсе не считала последние девять недель отгулами в качестве поощрения.

Он обследовал нижнюю сфера крана и задумчиво вытер ее большим пальцем. Мне пришлось надуматься с духом, накануне нежели обначить говорить.

– Я упала с верхнего этажа. Если хотите, могу продемонстрировать шрамы впоследствии операций. Чтобы вы, упаси господи, не подумали, что я захочу сие повторить.

Он окинул меня изумленным взором:

– Ваш сарказм окончательно неуместен. Я отнюдь не утверждаю, что с вами может сотвориться ближайший бессчастный случай, но, неравно учесть, что вы проработали в нашей компании лишь ничего, ваш отпуск по болезни возможно ми непозволительно длинным. Это все, что я хотел вас сказать. Чтобы ваша милость взяли себя на заметку.

У него были запонки с гоночными машинами. Секунду-другую пишущий эти строки их безропотно разглядывала.

– Мистер Персиваль, ваше информация принято. В дальнейшем постараюсь увиливать несчастных случаев с почти летальным исходом.

– И вам понадобится униформа. Если подождете высшая оценка минут, я принесу вас ее со склада. Какой у вас размер? Двенадцатый? Четырнадцатый?

– Десятый, – ответила я.

Он удивленно поднял брови. Я последовала его примеру. Когда симпатия исчез в своем кабинете, Карли, стоявшая у кофемашины, послала ему вдогон сладкую улыбку.

– Вот хреноплет, – процедила она.


И Карли не ошиблась. Начиная с самого первого момента, как я заступила на работу, Ричи Персиваль, выражаясь словами папы, прилип ко мне согласно правилам банный лист. Он снимал с меня мерки, исследовал весь круг закоулок в баре на предмет микроскопических крошек от арахиса, аккуратно проверял действие гигиенических требований, собственноручно подсчитывал выручку и отпускал нас до дому только лишь тогда, эпизодически сложность всех пробитых чеков до последнего пенс сходилась с наличностью в кассе.

У меня в большинстве случаев не оставалось времени пустословить с посетителями, подвергать проверке на мониторе срок отправления, отдавать назад забытые паспорта, стремлять из огромного застекленного окна на взлетающие самолеты. Теперь автор этих строк пусть даже не успевала пережить раздраженность при звуках «Кельтских свирелей Изумрудного острова», выхлоп третий. Если посетителя не удавалось оттрахать в течение десяти секунд, Ричард, как по мановению волшебной палочки, появлялся из кабинета, демонстративно вздыхая, а затем оглушительно извинялся за то, что гостя заставили эдак бесконечно ждать. Мы с Карли, как правило занятые в это эпоха обслуживанием других клиентов, малозаметно обменивались сердитыми и презрительными взглядами.

Первую половину дня возлюбленный тратил на встречи с поставщиками, вторую – на телефонные сплетня с головным офисом, неся жуткую околесицу о посещаемости и затратах на одного клиента. Он заставлял нас втюхивать чуть ли не каждому посетителю сильнее дорогие алкоголь и отчитывал, разве наш брат сего не делали. Одним словом, радости было мало.

Но ко всем прочим неприятностям у нас до этого времени появилась униформа.

Карли вошла в дамскую комнату, эпизодически мы ранее заканчивала переодеваться, и встала около со мной хуй зеркалом.

– Мы похожи на пару идиоток, – сказала она.

Какой-то маркетинговый гений, занимавший высшую выступ корпоративной лестницы, оказался недоволен черными юбками и белыми блузками, решив в результате, что национальные ирландские костюмы пойдут на пользу недотка баров «Шемрок и кловер». Эти национальные ирландские костюмы определительно были придуманы тем, кто искренне верил, лже- дублинские деловые бабье и кассирши из супермаркетов как всегда ходят на работу в изумрудно-зеленых вышитых жилетах, гольфах и танцевальных туфлях со шнуровкой. Ну и в придачу в париках с локонами.

– Господи, если бы мои человек увидел меня в таком виде, он бы по правилам меня бросил! – Карли прикурила сигарету и забралась на раковину, дабы нейтрализовать установленную на потолке пожарную сигнализацию. – Представляешь, раньше дьявол символически было не попытался меня поиметь. Извращенец.

– Интересно, а что в таком разе должны девать кого мужчины? – Я одернула короткую юбку и опасливо покосилась на зажигалку Карли, прикидывая, легко ли воспламеняется новая одежда.

– Сама посуди. Из мужчин шелковица лишь только единственный Ричард. И ему необходимо трепать эту жуткую рубашку с зеленым логотипом. Бедняга!

– И это все?! Что, никаких эльфийских остроносых туфель? Никаких шляп с высокой тульей, как у лепрекона?

– Надо же, как удивительно! Выходит, только мы, девочки, должны присмотреть на работе определённо порнографические лилипутки.

– В этом парике моя персона похожа на Долли Партон [6] в молодости.

– Попробуй рыжий. Нам еще объемисто повезло, что есть три цвета на выбор.

И тут наш брат услышали, что нас зовет Ричард. При звуках его голоса у меня рефлекторно скрутило живот.

– Так или иначе, я здесь пунктуально не останусь. Я ему здесь устрою «Риверданс». Прямиком на выход – и сразу на другую работу, – заявила Карли. – Пусть засунет чертов клевер [7] в свою тощую корпоративную задницу. – И, исполнив черт-те что такое, что я назвала бы ядовитой пародией на прыжок и подскок, Карли с сознанием собственного достоинства покинула дамскую комнату.

Остаток дня моя персона вздрагивала от постоянных разрядов статического электричества.


Собрание группы психологической поддержки закончилось в половине десятого. Я вышла на улицу и, вовсе обессилев по прошествии трудного дня, вдохнула полной грудью хоть выжми холодный воздух. Потом стащила жакет – жирно будет жарко, – внезапно поняв, что оголяться на глазах у незнакомых людей ни на каплю не позорнее, чем разгуливать в псевдоирландском танцевальном наряде.

Я не смогла бросать об Уилле, хотя бы оставшиеся говорили о своих утратах так, можно подумать любимые сыны Земли старым порядком были неотъемлемой фрагментарно их жизни и находились в круглых цифрах вовсе рядом.

– О да, моя Джилли непрерывно в такой мере делала.

– Не могу забаррикадировать себя уничтожить голосовое сведения брата. Я должен срок от времени слышать его голос, дабы не забыть, как он звучит.

– Иногда автор слышу, как он ходит в соседней комнате.

А я инда не решалась взговорить громко прозвание Уилла. Их рассказы о семейных отношениях, о тридцати годах брака, об общих домах, детях и так подальше заставляли меня осязать себя мошенницей. Ведь ваш покорный слуга ухаживала за ним сумме полдюжины месяцев. Я любила его и проводила в последний путь. Но разве эти, в сущности, посторонние человеки способны раскумекать стремительную динамику наших отношений за каких-то цифра месяцев? Как объяснить им, вследствие этого наша сестра без слов понимали корешок друга? Почему у нас были приманка шутки, домашние секреты и своя, бытовать может, суровая правда? И как сильно сии короткие полдюжины месяцев изменили мое мироощущение? Ну и наконец, как ему посчастливилось столь обуять выше- мир, что без него симпатия абсолютно опустел?

Да и вообще, какой-либо ум ласкать и лелеять свою скорбь? Словно неизменно ковырять рану, не давая ей типично заживать. Я знала, на что подписывалась. Я знала, какова была моя роль. Но какой значение перепевать сие по новой и снова.

Нет, хорошего понемножку. Ноги моей в большинстве случаев здесь не будет. В чем аз многогрешный сделано приземленно не сомневалась. А папе ваш покорный слуга найду в чем дело? сказать.

Я медленно шла по парковке, шарила в сумочке в поисках ключей от машины и уговаривала себя, что по крайней мере настоящий сумерки пишущий эти строки не буду загорать в одиночестве накануне телевизором, с ужасом думая о том, что уже от дюжина часов хочешь не хочешь, а придется состоять на работе.

– На самом деле его фактически звали не Билл, так?

Я удивленно подняла голову и обнаружила идущего поблизости со мной Джейка.

– Да.

– Наша Дафна нисколько как настоящая богослужение теле- и радионовостей в одном лице. Намерения у нее самые хорошие, но ты даже если не успеешь продекламировать фразу «реинкарнация грызунов», как все, кто входит в круг ее общения, будут в курсе твоей истории.

– Спасибо, что предупредил.

Он ответил ми широкой ухмылкой и кивнул на мою юбку из люрекса:

– Кстати, высшей марки прикид. Очень идет для групповых занятий со скорбящими.

Джейк остановился, с тем начать шнурок. Я тоже остановилась и, маленечко поколебавшись, сказала:

– Прими мои соболезнования по поводу своей мамы.

Джейк нахмурился:

– Не надо что-то около говорить. Это как в тюрьме. Там у человека не положено спрашивать, за что спирт сидит.

– Правда? Ой, извини. Я не хотела…

– Расслабься. Я пошутил. Ладно, увидимся на следующей неделе.

Какой-то человек, стоявший прислонившись к мотоциклу, приветственно поднял руку. А когда Джейк подошел к нему, заключил мальчика в медвежьи объятия и поцеловал в щеку. Я даже застыла на месте от неожиданности. В наше срок было ново видеть, воеже зачинатель на людях целовал сына, вышедшего из дошкольного возраста.

– Ну и как все прошло?

– Нормально. Как всегда. – Джейк кивнул в мою сторону. – Ой, а это… Луиза. Она новенькая.

Мужчина хозяйственно смотрел на меня, щурясь от лучей вечернего солнца. Высокий, широкоплечий, со сломанным носом и татуировками на правой руке, на взгляд смахивающий на бывшего боксера.

– Джейк, была рада познакомиться. До скорого. – Вежливо кивнув отцу Джейка, я помахала рукой и направилась к своей машине.

Но тут моя особа поймала на себе изучающий сильный мнение и почувствовала, что краснею.

– Вы та самая девушка.

Ох нет , подумала я, сверх ожидания замедлив шаг. Только не здесь.

Я уставилась под ноги, воеже вздумать с духом. Затем по нужде повернулась:

– Ладно. Как я уж объяснила во время рычаги с группой, мой друг привык самопроизвольно пить решения. А мне оставалось только лишь поддерживать его. Но, честно говоря, это отнюдь не та тема, которую ми хотелось бы дебатировать непосредственно сейчас, тем более с незнакомым человеком.

Отец Джейка до упора продолжал меня рассматривать. Он даже заслонил штифты ладонью от солнца.

– Ну, я согласна, что такое не каждый станет понять. Но что было, то было. Сегодня автор этих строк не в настроении дискутировать частный выбор. И вообще, я ужасно устала, у меня был до сей времени оный денек, а теперь аз многогрешный нетрудно хочу домой.

– Не знаю, о чем вас тутовник говорите, – склонив голову набок, сказал он. – Хромота. Просто ваш покорнейший слуга заметил, что вы хромаете. Вы ведь живете в районе новой застройки на Хай-стрит, да? Вы та самая девушка, что упала с крыши. Март. Апрель.

И я мгновенно узнала его.

– Ой… Вы были…

– Парамедик. Из той бригады, которая вам если на то пошло подобрала. А я до этого времени гадал, что с вами дальше стало.

У меня точно бы булыжник с души свалился. Я обвела глазами его лицо, волосы, руки, рефлекторно, нимало как собака Павлова, восстановив в памяти мельчайшие подробности – успокаивающие прикосновения его рук, звуки сирены, бледный благовоние лимона, – и облегченно вздохнула:

– Все хорошо. Ну, если честно, не совсем хорошо. У меня штифтик в бедре, и новый босс – неподдельный засранец, и я – самочки видите – хожу на занятия группы психологической поддержки в сырой храмовой трапезная вообще с людьми, которые реально, реально…

– Печальные, – подсказал Джейк.

– Бедро восстановится. И уж определённо не помешает вашей танцевальной карьере.

У меня из груди вырвался отрывистый, хриплый смех.

– Ой нет! Нарядом автор обязана новому боссу. Тому, какой-никакой засранец. Обычно ваш покорнейший слуга эдак не одеваюсь. Ладно, проехали. Еще раз спасибо. Ух ты! – Я приложила руку ко лбу. – Надо же, как странно. Ведь ваша милость меня спасли.

– Ужасно премило в который раз вы видеть. Нам не часто удается узнать, что стало с нашими пациентами.

– Вы отлично поработали. Просто… Ну, вы были ахти добры ко мне. И я сего ввек не забуду.

– De nada.

– Де – что?

– De nada. Испанский. Пустяки.

– Ну тогда беру домашние пустословие назад. Спасибо за пустяки.

Он улыбнулся, отвернулся и вскинул руку. Рука у него была здоровенная.

Оглядываясь, я так и не поняла, что заставило меня его окликнуть.

– Эй!

– На самом деле меня зовут Сэм, – остановившись, сказал он.

– Сэм, я тогда воистину нечаянно упала.

– Вот и хорошо.

– Нет, правда. Понимаю, вы встретили меня на собрании группы психологической поддержки и все такое, но должна вы сказать, я никогда не стала бы стремиться с крыши.

Он окинул меня проницательным взглядом бог не обидел повидавшего на своем веку человека, которому не раз приходилось слышать подобные разговоры.

– Что ж, я рад.

С минуту наша сестра несложно стояли и смотрели доброжелатель на друга. Затем дьявол помахал ми рукой:

– Был рад повидаться с вами, Луиза.

Он надел шлем, Джейк взобрался на сиденье за его спиной. И я поймала себя на том, что провожаю глазами отруливающий мотоцикл. А поскольку моя персона продолжала смотреть, то заметила, как Джейк, надевая шлем, удивленно округлил глаза. А затем пишущий эти строки вспомнила, что он говорил на той встрече.

Сексуальный маньяк.

– Идиотка, – сказала ваш покорнейший слуга себя и похромала по горячему асфальту туда, где моя механизм в медленном темпе варилась на вечернем солнце.

Глава 5

Я жила на окраине Сити. А на случай, кабы автор этих строк в этом сомневалась, из первых рук при помощи с дороги был вырыт гигантский котлован, обнесенный строительным забором, на котором было написано: «ФАРТИНГЕЙТ. ЗДЕСЬ НАЧИНАЕТСЯ СИТИ». Мы находились не который иное в той самой точке, где к храмам из сверкающего стекла, возведенным для поклонения золотому тельцу, притулились убогие кирпичные дома, в которых разместились магазинчики с восточными пряностями и круглосуточные бакалейные лавки, стриптиз-бары и непотопляемые конторы заказа такси. Мой многоквартирный землянка стоял в окружении складского вроде зданий, удивленно и с опаской смотревших на победное прибытие стекла и стали; их единственной надеждой на спасение были джус-бары для хипстеров и временные магазины, торгующие в розницу. Я никого тогда не знала, за исключением Самира, хозяина круглосуточного магазинчика, и женщины из булочной; эта женщина денно и нощно приветливо улыбалась, но, похоже, не говорила по-английски.

Вообще-то, такая неназванность меня кардинально устраивала. Ведь автор этих строк переехала сюда, в конце-то концов, чтобы спрятаться от прошлого, от неприятного чувства, примерно окружающие знают обо мне буквально все, что можно знать. Но большой остров начал помаленьку меня менять. Я мало-помалу познакомилась с тем его уголком, какой выбрала для себя, с его ритмом жизни и подводными камнями. Я усвоила, что, ежели вручить денег алкашу на автобусной станции, он уже от тебя не отстанет, поселится под дверью твоей квартиры на ближайшие восемь недель. Я усвоила, что ночью шагать по своему кварталу умнее лишь с крепко зажатыми посреди пальцами ключами и что, буде должно отправляться в дальнейшем полуночи за бутылкой вина, смышленнее сумме не смотреть в сторону компании парней, меняющих деньжонки недалеко «Кебаб корнер». Я научилась всхрапнуть под несмолкаемый рокот полицейского вертолета над головой.

И я смогла выжить. Ну а кроме того, я лучше, чем кто-либо другой, знала, что в жизни случаются манатки и похуже.


– Привет.

– Привет, Лу. Ну что, ещё раз не спится?

– Здесь до этих пор исключительно десяток вечера.

– Так в чем дело?

Натан, являвший с себя физиотерапевт Уилла, последние девять месяцев провел в Нью-Йорке, пользуя директора крупной корпорации – мужчину средних лет, с отличной репутацией на Уолл-стрит, четырехэтажным особняком и миозитом. Звонить Натану по ночам во время приступов бессонницы еще вошло у меня в привычку. Ведь беспричинно благостно сознавать, что где-то, чтобы далеко, убирать человек, какой тебя понимает, и так во время беседы с ним ваш покорнейший слуга время через времени и чувствовала чухалка уколы зависти. Все, исключая меня, смогли ходить дальше. Все, исключая меня, по какой-то причине достигли.

– Ну и как там Большое Яблоко?

– Неплохо? – С его новозеландским акцентом всегда утвердительные предложения звучали как вопросительные.

Я улеглась на диван, положив сматываем удочки на спинку.

– Угу. Нельзя сказать, что твой отчёт сверх меры информативен.

– Ладно. Мне подняли зарплату. И это здорово. Через пару недель собираюсь низвергаться домой, наведаться своих стариков. Уже заказал билеты. Что тоже бог хорошо. Они на седьмом небе от счастья, благодаря чего что-нибудь единомышленница родила ребенка. Ой, и я познакомился с классной телкой в баре на Пятой авеню, и мы с ней пять поладили, но, рано или поздно мы пригласил ее на свидание, она спросила, чем я занимаюсь, и сказала, что встречается лишь только с парнями, которые ходят на работу в костюме. – Натан оптимистично рассмеялся.

Я тоже стихийно улыбнулась:

– Значит, лечебный кимоно ее не устраивает?

– Выходит, что так. Хотя возлюбленная и заявила, что если бы автор был настоящим доктором, то она, состоять может, еще подумала бы. – Он снова засмеялся. Его хладнокровию позволено было всего лишь позавидовать. – Девицы такого сорта становятся беда говнистыми, даже если твоя милость не водишь их по крутым ресторанам и все такое. Так что отпустило об этом за единый вздох узнать. А как ты?

– Живу потихоньку. Типа того, – пожала ваш покорнейший слуга плечами.

– Ты по-прежнему спишь в его футболке?

– Нет. Она им более не пахнет. И если честно, уже стала несколько пованивать. Я выстирала ее и завернула в папиросную бумагу. Но для совсем плохих дней у меня остался его джемпер.

– Хорошо, если под рукой вкушать так например что-то, за что дозволительно зацепиться.

– Да, и я об эту пору хожу на групповую психотерапию.

– Ну и как тебе?

– Жуть! Я чувствовала себя мошенницей. – Натан стиснув зубы ждал, ноне автор поправляла подушку под головой. – Натан, а что, разве автор хозяйка себя накручиваю? Иногда ми кажется, что я вообразила себя то, в чем дело? в лоне нами не было. Как можно было приближенно чертовски воспылать любовью человека за такое короткое время? И вообще, если моя особа думаю о нас с Уиллом, то у меня невольно возникает вопрос: мы действительно любили побратанец друга или все занятие в аберрации памяти? И чем более проходит времени, тем сильнее ми начинает казаться, что эти цифра месяцев без затей странный… сон.

– Тебе сие не приснилось, подруга, – маленько помолчав, произнес Натан.

Я потерла покрасневшие глаза:

– Неужели моя особа всего-навсего одна такая? Кто до сих пор эдак усиленно тоскует по нему?

Натан который раз помолчал.

– Не-а. Он был хорошим парнем. Можно сказать, лучшим.

Вот это-то ми и нравилось в Натане. Он спокойно относился к длинным паузам в телефонных разговорах. Я села и высморкалась.

– Так или иначе, я не уверена, что буду гостить занятия. Похоже, групповая психотерапия не для меня.

– Лу, но попробовать все же стоит. Нельзя судить, поможет сие тебе или нет, по одному занятию.

– Ты говоришь ничуть как мой папа.

– А что? В здравом смысле ему не откажешь.

Я подскочила от звонка в дверь. Единственной, кто за все сие миг позвонил в мою дверь, была обращение Неллис из двенадцатой квартиры, которая один раз единовременно принесла ми мою корреспонденцию, при случае почтарь перепутал нашу почту. Но сейчас пишущий эти строки сомневалась, что в столь запоздалый время симпатия до этого времени бодрствует. И мне по ошибке не приносили ее еженедельника «Куклы времен королевы Елизаветы I».

В дверь опять-таки позвонили. А затем в третий раз, архи настойчиво.

– Мне надо идти. Кто-то ломится ко мне.

– Не вешай носа, подруга! Все будет хорошо.

Я положила радиотелефон и осторожно поднялась. У меня после этого не было друзей. И я снова не успела придумать, как обзавестись друзьями, коли твоя милость переехал в новый оторвановка и до вечера занят на работе. А если бы отец с матерью решили нечаянно нагрянуть, с тем вывезти меня инверсно в Стортфолд, они сделали бы сие днем, затем что ни одна собака из них не любил вести машину в темноте.

Я продолжала ждать, в глубине души надеясь, что звонивший поймет свою ошибку и уйдет. Но звон продолжался, металлический и непрерывный, словно бы стоявший за дверью прислонился к звонку плечом.

Тогда ваш покорный слуга встала и подошла к двери:

– Кто там?

– Мне надо с вами поговорить.

Девичий голос. Я глянула в глазок. Девушка смотрела себя под ноги, оттого моя персона успела заметить всего только длинные светло-каштановые волосоньки и мешковатую кожаную куртку. Девушка несильно покачивалась и терла нос. Пьяная?

– Думаю, вы ошиблись квартирой.

– Вы Луиза Кларк?

Я замерла.

– Откуда вы не секрет мое имя?

– Мне надо с вами поговорить. Не могли бы ваша сестра не мудрствуя лукаво отворить дверь?

– На дворе уж ночь. Половина одиннадцатого.

– Угу. Вот почему ми не хотелось бы отсвечиваться на лестнице.

Но я колебалась. Я уже достанет издавна тогда жилка и знала, что нельзя отмыкать дверца незнакомым. В этом районе города тебе в квартиру в полном смысле слова был в силах протелефонировать единичный наркоман, так чтобы вступиться денег. Но эта девчонка говорила в корне по всей форме и явно не принадлежала к асоциальным элементам. И была адски молодой. Слишком молоденький для журналистки, которую могла затронуть сказание бывшего финансового гения, решившего убрать дни самоубийством. Слишком молодой, чтоб в такой мере шапочный разбор гулять. Я склонила голову набок, пытаясь разглядеть, нет ли близко с ней кого-нибудь еще. Вроде бы нет.

– Ты можешь сказать, что тебе от меня нужно?

– Но только не здесь.

Я открыла дверь, в какой мере позволяла цепочка, оказавшись с лица к лицу с непрошеной гостьей.

– Нет, так дело не пойдет. Я не буду шептаться посредством порог.

Судя по детской пухлости щек, ей явно было не больше шестнадцати. Длинные блестящие волосы. Долговязая, тощие сматываем удочки обтянуты черными джинсами. Дурацкая подводка для глаз, а личико хорошенькое.

– Итак… Как, ты сказала, тебя зовут? – спросила я.

– Лили. Лили Хотон-Миллер, – вздернув подбородок, сказала она. – Послушайте, я хочу перешепнуться с вами о своем отце.

– По-моему, ты меня с кем-то путаешь. Я не знаю пусто по имени Хотон-Миллер. Должно быть, тебе нужна какая-то другая Лиза Кларк.

Я попыталась створить дверь, но она сунула в щель носочки туфли. Я возмущенно вытаращилась на юную нахалку.

– Его вовсе не так зовут, – произнесла возлюбленная с таким видом, личиной говорила с законченной дебилкой, а когда продолжила, бельма ее загорелись яростным огнем. – Его зовут Уилл Трейнор.


Лили Хотон-Миллер стояла посредь моей гостиной и разглядывала меня с беспристрастным интересом ученого, изучающего небывалый лик навозного червя.

– Ух ты! А что сие на вас такое надето?

– Я… аз многогрешный работаю в ирландском пабе.

– Танцуете на шесте? – Явно потеряв ко мне интерес, она медленно развернулась и обвела глазами комнату. – Вы что, воистину на этом месте живете? А где ваша мебель?

– Я… всего-навсего в чем дело? переехала.

– Один диван, одинокий телевизор, две коробки книг? – Она кивнула на стул, на котором моя персона сидела, пытаясь перевести дух и переварить услышанное.

Я встала:

– Пойду налью себя выпить. Ты чего-нибудь хочешь?

– Кока-колу. Если, конечно, у вас не найдется вина.

– А сколько тебе лет?

– А почему вы сие интересует?

– Ничего не понимаю… – Я остановилась у кухонного прилавка и растерянно покачала головой. – У Уилла не было детей. А иначе пишущий эти строки непременно бы об этом знала. – Я нахмурилась, резко заподозрив подвох. – Это что, какая-то шутка?

– Шутка?

– Мы с Уиллом целый ряд говорили. Он бы ми безошибочно сказал.

– Ага. Выходит, что нет. И мне нужно перекинуться словом о нем с кем-нибудь, кто не будет втекать в истерику при упоминании его имени, как все другие конечности моей семьи. – Она взяла с каминной воинство открытку от мамы и снова положила на место. – Я бы не сказала, что это шутка. Хотя нет. Мой настоящий папа – какой-то безотрадный колченогий в инвалидном кресле. Типа даже если смешно.

Я протянула ей сосуд воды:

– Но кто… кто такой твои родители? Я имею в виду, кто твоя мама?

– А у вас, случайно, нет сигаретки? – Она принялась ходить удовлетворительный по комнате, трогая всё-таки подряд, беря в руки мои немногочисленные личные движимость и снова возвращая их на место. Когда пишущий эти строки покачала головой, она сказала: – Мою маму зовут Таня. Таня Миллер. Она замужем за моим отчимом, которого зовут Фрэнсис Тупой Урод Хотон.

– Милое имя.

Она поставила стакан, вытащила из кармана куртки пачку сигарет и прикурила одну. Я хотела сказать, что у меня на дому не курят, но от растерянности не нашла подходящих слов, а потому не мудрствуя лукаво открыла окно.

Я не могла отвлечь от нее глаз. Сейчас, приглядевшись повнимательнее, я действительно заметила некое однообразие с Уиллом. Те же голубые глаза, тот же сахарный колорит волос. Знакомая ухватка поднимать подбородок при разговоре, обычный немерцающий взгляд. А может, я просто видела то, что мне желательно видеть? Она посмотрела в окно на улицу внизу, неприкрыто думая о чем-то своем.

– Лили, до нежели я продолжим, я бы хотела кое-что…

– Я знаю, что он умер. – Она сильно затянулась и выпустила в потолок струйку дыма. – Одним словом, вот как я сие выяснила. По телевизору показывали фактичный лента об эвтаназии, и они упомянули его имя, маменька беспричинно ни с того ни с сего введение истерить и кинулась в ванную, Урод чтоб моя персона тебя не видел за ней, а я осталась заслушаться под дверью. Мама была прямо-таки в шоке, тогда симпатия понятки не имела, что он оказался в инвалидном кресле. Я все слышала. Конечно, запрещено сказать, предлогом пишущий эти строки не знала, что Урод не мой биологический отец. Мама говорила, что мой биологический родоначальник был настоящим засранцем и даже слышать обо мне не хотел.

– Уилл не был… засранцем.

Она передернула плечами:

– По рассказам, итак вроде бы так. Но в любом случае, если моя особа пыталась задавать ей вопросы, она начинала волноваться и говорить, что я знаю все, что мне пристало знать, и что Урод Фрэнсис стал для меня прекрасным отцом, таким, каким Уиллу Трейнору и не снилось, и что не насчет частностей мотив закрыта.

Я сделала хлебок воды. Мне еще никогда в жизни этак усиленно не хотелось выпить.

– Ну и что твоя милость сделала?

Она пожала плечами и снова затянулась сигаретой.

– Я, естественно, прогуглила его. И нашла вас.


Мне надо было побыть одной. Надо было примириться услышанное. Слишком несть для одного раза. Новости несложно свалили меня с ног. Я не знала, что и думать об этой ершистой девушке, разгуливавшей по моей гостиной и буквально наэлектризовавшей пятый океан вокруг.

– Значит, он совсем обо мне нисколько не говорил, да?

Я во все лупилки смотрела на ее балетки, чрезвычайно потрепанные, точно бы их собственница исходила в них по-под и поперек всё-таки лондонские улицы. И у меня глядишь возникло такое чувство, будто бы меня пытаются дать место на крючок.

– Лили, сколько стоит тебе лет?

– Шестнадцать. А я примерно немножечко на него похожа? Я видела снимки в «Гугле», но, может, у вас вкушать его фото? – Она обвела глазами гостиную и остановила представление на сложенных в углу коробках. – А что, вы еще не распаковали ваши фотографии?

Она покосилась на сложенные в углу картонные коробки. А что, кабы симпатия начнет рыться в моих вещах и найдет кардиган Уилла? Я почувствовала ход паники.

– Хм. Лили. Слишком полоз бездна впечатлений для одного вечера. И если твоя милость та, за кого себя выдаешь, тогда… нам убирать о чем поговорить. Но сейчас ранее почитай одиннадцать, так что ну-ка отложим совещание на более удобное время. А где твоя милость живешь?

– Сент-Джонс-Вуд.

– А… Хм… Твои родители, надлежит быть, уже волнуются. Почему бы тебе не оставить частный боец телефона, чтобы мы…

– Я не могу топать домой. – Она повернулась к окну и отработанным щелчком пальцев выкинула остаток в окно. – Откровенно говоря, я… ми не следовало в этом месте находиться. По идее, я должна оказываться в школе. Я учусь в пансионе. Они уже безусловно меня обыскались. – Она вытащила телефон, посмотрела на экран и, забористо нахмурившись, сунула светофон назад в карман.

– Ну, я… не знаю, чем еще могу существовать тебе полезна…

– Я тут подумала, может, мне лучше остаться здесь. Хотя бы на эту ночь? И тогда ваш брат смогли бы до оный поры что-то о нем рассказать.

– Остаться здесь?! Нет. Нет. Прости, но это невозможно. Я ведь тебя капли не знаю.

– Но зато вас знали мои папу. Вы действительно считаете, мнимый спирт был не в курсе, что у него принимать дочь?

– Тебе период домой. Послушай, давайте позвоним твоим родителям. Чтобы они за тобой приехали. Давай круглым счетом и сделаем, а я…

Она негодующе уставилась на меня:

– Я думала, вы мне поможете.

– Лили, я обязательно тебе помогу. Но это не дело…

– Значит, вы мне не верите, да?

– Я понятия не имею, чем могу…

– Вы просто не хотите помочь. Вы ничего не хотите делать. И разве ваш брат взять что-нибудь рассказали ми о папе? Ничего. И разве вас ми даже где-то помогли? Нет. Спасибочки.

– Да ладно тебе… Это несправедливо… Мы ведь только…

Но она швырнула в окно следующий окурок, порядок развернулась и вышла из комнаты.

– Что? Куда твоя милость идешь?

– Ой, вам-то зачем за печаль? – ответила она, и прежде нежели моя особа успела растворить рот, входная янус с шумом захлопнулась. Лили исчезла.


Я неподвижно сидела на диване, пытаясь уяснить себе произошедшее, глас Лили сызнова медленно продолжал грохотать у меня в ушах. Я не ослышалась? Я снова и снова, вопреки на гул в голове, в уме прокручивала болтология Лили.

Моим отцом был Уилл Трейнор .

Мама Лили, очевидно, сказала ей, что Уилл не захотел допускать дочь. Нет, он непременно сказал бы мне, не поминай лихом дьявол в курсе. У нас не было побратанец от друга секретов. Ведь наш брат могли бросать обо всем на свете, однако так? И все же меня раздирали сомнения. А что, даже если поперек моим ожиданиям Уилл не был со мной до конца откровенен? Неужели дьявол был горазд целиком отколоть из головы оный факт, что у него убирать дочь?

Когда моя персона поняла, что горькие мысли назойливо крутятся в голове, я сдалась и взяла в руки ноутбук. Уселась по-турецки на диван и набрала в поисковике: «Лили Хоутон-Миллер», но, не получив результата и попробовав ряд вариантов написания фамилии своей гостьи, остановилась под конец на «Лили Хотон-Миллер», по прошествии ась? разведчик выдал ми результаты хоккейных матчей, опубликованные школой под названием «Аптон Тилтон» в графстве Шропшир. Я открыла картинки – и пожалуйста, Лили собственной персоной: серьезная девчужка в строю улыбающихся юных хоккеисток. «Лили Хотон-Миллер отважно, хоть и не слишком удачно, играла в защите». Снимок двухлетней давности. Школа-пансион. Ну да, она говорила, что сейчас должна была оказываться в пансионе. Но это снова нисколько не означало, что Лили имеет какое-то касательство к Уиллу или что ее стрефил в самом деле говорила правду о том, чья она дочь.

Тогда моя особа сузила розыск до «Хотон-Миллер» и нашла короткую заметку о посещении Фрэнсиса и Тани Хотон-Миллер банкета в отеле «Савой», а также датированный годом вперед задание на получение разрешения на строительство винного погреба в доме в Сент-Джонс-Вуде.

Немного подумав, я набрала «Таня Миллер» и «Уильям Трейнор» и неожиданно попала на страницу в «Фейсбуке», открытую восемнадцать месяцев обратно выпускницами Университета Дарема, где несколько женщин, имена которых по неизвестной причине заканчивались на «елла»: Эстелла, Фенелла, Арабелла, – обсуждали успение Уилла.


Я не поверила, рано или поздно узнала об этом из выпуска новостей.

Из всех людей именно – он! Покойся с миром, Уилл.

Жизнь прожить – не поле перейти. Вы ведь знаете, что Рори Эпплтон погиб на островах Теркс и Кайкос во время крушения быстроходного катера.

Изучал географию? Рыжеволосый такой?

Нет, философию, политику, экономику.

По-моему, я с ним целовалась на балу для первокурсников. Огромный язык.

Фенелла, я вовсе не нахожу сие смешным. Это неприлично.

И вообще, бедняга еще умер.

А вы не Уилл Трейнор гулял с Таней Миллер вполне новый курс?

Не понимаю, с чего сие двусмысленно бросать о том, что я, возможно, целовалась с кем-то, просто-напросто потому, что ему было предначертано умереть.

Я ни для каплю не заставляю тебя записывать историю. А вдруг сие прочтет его наложница и ей полноте мучительно узнать, что ее неизгладимый лизался с какой-то девицей из «Фейсбука».

Уверена, она знает, что у него был громадный язык. Она ведь была его женой.

Рори Эпплтон был женат?

Таня вышла замуж за какого-то банкира. Мне всегда казалось, что они с Уиллом обязательно поженятся. Роскошная пара.


Я кликнула на ссылку, и тут же выскочила мурло улыбающейся блондинки, тонкой как тростинка, с высокой прической; она стояла на ступенях совет регистрации с темноволосым мужчиной постарше. А несколько на некотором расстоянии виднелась хмурая девчужка в тюлевом платье. Девочка определительно напоминала Лили Хотон-Миллер, с которой ваш покорнейший слуга исключительно что-нибудь познакомилась. Но фотография была семилетней давности, и, по правде говоря, на ней могла составлять запечатлена любая другая надутая юная подружка невесты с длинными светло-каштановыми волосами.

Я еще раз в год по обещанию прочитала материя и закрыла ноутбук. И что ныне прикажете делать? Если симпатия в сущности донька Уилла, может, годится снестись со школой? Хотя моя персона не сомневалась, что в подобных закрытых заведениях однозначно существуют домашние взгляды на жизнь насчет незнакомцев, интересующихся девочками-подростками.

А вдруг сие какая-то афера? Ведь Уилл был весьма состоятельным человеком. А потому суперидея о том, что кто-то разработал хитроумный план, с тем завести взяв семь раз Уилла на деньги, абсолютно не лишена вероятности. Когда папашин друг Чоки умер от сердечного приступа, семнадцать смертный заявились на поминки, дабы заявить вдове, что он проспорил им деньги.

Нет, следует фигурировать невероятно осторожной. Водан превратный шаг – и я опять окунусь в пучину боли и страданий.

Но когда пишущий эти строки легла в кровать, мне показалось, личиной гик Лили эхом разносится по пустой квартире.

Моим отцом был Уилл Трейнор .

Глава 6

– Простите, у меня хронофор не сработал. – Я пулей пролетела мимо Ричарда, одергивая на ходу синтетическую юбку.

– Вы опоздали на сорок пятерка минут. Это неприемлемо.

Восемь тридцатка утра. И как я успела заметить, мы с Ричардом были единственными живыми людьми в баре.

Карли уволилась. Причем аж не потрудилась высказать об этом Ричарду лично. Она просто послала ему эсэмэску, что забросит чертову униформу в конце недели, и так как ей задолжали плату за чертов двухнедельный отпуск, она предлагает побеждать сие в зачет тех двух недель, которые надлежит придать законченность позднее подачи заявления об уходе. «Если бы возлюбленная потрудилась пройти должностную инструкцию для персонала, – бушевал Ричард, – то наверняка бы знала, что брать нереализованный оттяг в зачет отработки ни чуточки неприемлемо. Смотри раздел третий, все ясно как божий день, ЕСЛИ БЫ возлюбленная потрудилась зайти в текст. И чертыхаться в свою очередь ни капельки неприемлемо».

Теперь ему придется свершить фаланга официальных процедур, предусмотренных для поиска замены.

Что означало: доколь не будут закончены сии самые процедуры, делать придется только мне. И Ричарду.

– Простите. У меня кое-какие… проблемы дома.

Я резко проснулась в семь тридцать, в течение нескольких минут пытаясь вспомнить, в какой стране нахожусь и как меня зовут. А потом автор твердолобо лежала в постели, не в состоянии пошевелиться, и перебирала в памяти перипетии вчерашнего вечера.

– Хорошие рабочая сила не тащат за собой близкие проблемы на рабочее место, – пропел Ричард, протискиваясь мимо меня с блокнотом в руках.

Я смотрела ему вслед, раздумывая над тем, есть ли у него заключая дом. Похоже, он проводил немного погодя не слишком бог не обидел времени.

– Ага. Ну, хороший владыка не заставляет своих подчиненных надевать униформу, которую аж стриптизерши сочли бы сверх меры вульгарной, – пробормотала я, стуча на кассовом аппарате код, а свободной рукой поправляя трен юбки с люрексом.

Он резко развернулся и подошел ко мне:

– Что вы сказали?

– Ничего.

– Нет, я не глухой.

– Я сказала, что непременно учту на будущее. Спасибо, что напомнили, – умильно улыбнулась автор Ричарду.

Он задержал на мне суждение на несколько секунд дольше, чем требовалось, а затем сказал:

– Уборщица снова заболела. Поэтому, вовремя нежели стать за стойку бара, вам придется упрятать мужицкий туалет.

Его взгляд был упорным, он словно бросал ми вызов, заставляя взять вещь сказать. Я мысленно напомнила себе, что не могу затерять эту работу.

– Ладно, – сглотнула я.

– Кстати, в третьей кабинке мелкий беспорядок.

– Чудненько, – бросила я.

Он развернулся и удалился к себе в кабинет. И пока дьявол шел, я мысленно посылала ему вослед огненные стрелы вуду.


– Сегодня общество нашей группы посвящено чувству вины. За то, что остался жить, за то, что сделал недостаточно… Именно ощущение вины как всегда и мешает нам складываться дальше.

Туся подождал, временно да мы вместе с тобой не пустим по кругу жестяную коробку с печеньем, и наклонился во всем веточка вперед, неестественно сжав руки. Он проигнорировал слабый гам недовольства, вызванный в открытую не сливочным печеньем «Бурбон».

– Я был приблизительно несдержан с Джилли, – нарушил тишину Фред. – Я имею в виду, в отдельных случаях у нее началась старческая деменция. У нее появилась рутина установлять грязные тарелки в кухонный шкаф, а я находил их через изрядно дней… и, побойтесь бога сказать, кричал на нее. – Он вытер глаза. – Ведь когда-то возлюбленная была безупречной хозяйкой. И это плоше всего.

– Фред, тебе пришлось долгие годы промолчать деменцию Джилли. И надо бытийствовать сверхчеловеком, чтоб не испытывать чудовищного напряжения.

– Грязные тарелки уж на что кого могут познакомить с ума, – заметила Дафна. – Наверное, я тоже орала бы что-нибудь ужасное.

– Но ведь в том не было ее вины, все же так? – Фред поерзал на стуле. – Теперь ваш покорный слуга без устали думаю об этом. Мне хочется заворотить промежуток времени вспять. Надо было просто-напросто сполоснуть тарелки и ничего ей не говорить. А вместо того в надежде кричать, накрепко ее обнять.

– А я ловлю себя на фантазиях о мужчинах в метро, – призналась Наташа. – Иногда я, спускаясь по эскалатору, переглядываюсь с кем-нибудь, кто поднимается. С первым встречным мужчиной. А затем, еще не успев дошагнуть до платформы, я начинаю выстраивать в голове наши отношения. Ну, вы понимаете, подобно возлюбленный бежит за мной внизу по эскалатору, так как знает, что между нами возникла некая магическая связь, и вот наш брат стоим и смотрим союзник на друга внутри толпы на линии Пикадилли, а затем отправляемся вообще выпить, и не успеваешь оглянуться, как…

– Похоже на фильмы Ричарда Кертиса, – заметил Уильям.

– Мне нравятся фильмы Ричарда Кертиса, – сказал Сунил. – Особенно агитфильм об актрисе и том мужчине в штанах.

– «Шепердс-Буш», – сказала Дафна.

Возникла короткая пауза.

– Дафна, полагаю, ты имела в виду «Ноттинг-Хилл», – улыбнулся Марк.

– А мне более нравится видоизменение Дафны. Ну что? – фыркнул Уильям. – Что, уж и посмеяться нельзя?

– …А потом аз многогрешный представляю, что мы женимся, – продолжила Наташа. – Но затем, рано или поздно в душе моя персона сделано стою преддверие алтарем, меня предисловий можно подумать током пронизывает: «Что я делаю?! Олаф умер только три лета назад, а я сделано фантазирую о других мужчинах».

Мася откинулся на спинку стула:

– А ты не находишь, что после трех парение жизни в одиночестве сие весь естественно? Фантазировать о других мужчинах?

– Но если бы мы фактически любила Олафа, то вряд ли стала бы вникать о ком-то еще.

– Мы живем не в Викторианскую эпоху, – заметил Уильям. – И ты не обязана до скончания века нести скорбь по усопшему мужу.

– Но если бы моя персона умерла первой, мне бы не хотелось, дай тебе Олаф в кого-то влюбился.

– Да ты все равно не узнаешь, – бросил Уильям. – Ты ведь будешь еще на том свете.

– А как насчет тебя, Луиза? – Маркуша заметил, что я молчу. – Тебя мучает впечатление вины?

– А нельзя ли… Нельзя ли перешепнуться о чем-нибудь другом?

– Я католичка, – заявила Дафна. – И чувство вины возникает у меня постоянно. Это все монахини, ну, вы знаете.

– Луиза, а чем тебе неприятна сегодняшняя тема?

– Милочка, а тебя что, равно как воспитывали в монастыре?

Я сделала хлебок кофе, ощущая на себя воззрения присутствующих. Ну давай же! Я тяжко сглотнула:

– Тем, что я не смогла его остановить. Иногда ми кажется, если бы моя персона была поумнее… Или отнеслась бы ко всему по-другому… Или была бы лучше… Ну, я не знаю. Наверное, полегче во всем.

– Ты винишь себя в смерти Билла, вследствие чего что-то веришь, якобы могла бы его остановить?

Я потянула за вылезшую из подола нитку. И когда нить оказалась у меня в руках, я почувствовала, что одновременно освободилась от неких внутренних запретов.

– А еще в том, что мой отражение жизни далек от того, что я ему обещала. Я чувствую себя виноватой в том, что он собственно оплатил ми покупку квартиры, в этом случае как моя христова невеста вовеки не сможет дозволить себя собственное жилье. И в том, что мне не нравится моя квартира, фактически автор этих строк не чувствую ее своей. Я даже не хочу понавести немного погодя уют, затем что возлюбленная ассоциируется у меня с тем фактом, что У… Билл умер, а я в каком-то смысле осталась в выигрыше.

– Ты не должна терпеть угрызениями совести через недвижимости, – нарушила воцарившуюся тишину Дафна.

– Я бы не отказался, чтоб кто-нибудь оставил ми квартиру, – сказал Сунил.

– Но вам не кажется, как бы сие через силу уже непревзойденный конец? Человек умирает, отдельный извлекает из этого отчетливый урок, двигается далее и даже в результате получает чудесную награду. – Теперь автор этих строк говорила не думая. – Но я околесица не сумела сделать. Провалилась по всем статьям.

– А мой батяня как с кем-нибудь переспит, так сразу плачет, поелику что-нибудь сие не мама, – выпалил Джейк, глядючи на нас из-под падавшей на глаза челки. – Он охмуряет женщин, чтоб втиснуть их в постель, а затем страдает и кается. Словно коли симпатия полноте отведывать чувствование вины впоследствии секса, то тогда по сию пору о’кей.

– Значит, ты считаешь, что чувство вины служит ему некой опорой в жизни?

– Я просто считаю, или ты занимаешься сексом и радуешься, что занимаешься сексом…

– Вот я бы аккуратно не чувствовал себя виноватым, если бы занимался сексом, – не выдержал Фред.

– Или ты относишься к женщинам человечно и тогда не мучаешься угрызениями совести. Или ты общий ни с кем не спишь и трепетно хранишь воспоминания о маме до тех пор, все еще на практике не будешь выпивши складываться дальше. – При слове «трепетно» альт Джейка сломался, и он стиснул зубы.

К этому времени ты да я сделано успели свыкнуться к тому, что время от времени у членов нашей группы вдруг каменеют лица, и, следуя негласному кодексу чести, торопко отворачивались, чтобы, не дай бог, не увидеть непрошеную слезу.

– Джейк, а ты говорил папе о том, что чувствуешь? – ласково спросил Марк.

– Мы с ним не говорим о маме. Понимаете, с ним всё-таки в порядке, в эту пору наш брат не упоминаем ее имени.

– Тебе кровь из зубов тяжко тащить в одиночку такую ношу.

– Угу. Ну… гляди потому-то ваш покорнейший слуга и здесь. Ведь так?

На секунду в комнате выходит тихо.

– Джейк, солнышко, скушай печенье, – к концу сказала Дафна, и мы сызнова пустили коробку по кругу, сколько-нибудь успокоившись, от случая к случаю Джейк взял печенюшку.

Я продолжала беспокоиться о Лили. И даже пропустила мимо ушей сознание Сунила о рыданиях в кондитерском отделе супермаркета, но успела своевременно проделать сочувственное ряшка по прошествии рассказа Фреда о том, как он, надув обилие воздушных шариков, в одиночестве справлял табель рождения Джилли. Теперь, минуя порядочно дней, та встреча с Лили сделано начинала видеться ми сновидением, ярким и сюрреалистическим.

Откуда у Уилла могла приходить дочь?


– Вы сегодня какая-то невеселая.

Я шла по парковке к своей машине и, наткнувшись на отца Джейка, стоявшего рядышком своего мотоцикла, остановилась напрямик в противовес него.

– У нас были учеба по излечению скорби. И вряд ли допускается ожидать, что я по прямой на пороге исполню чечетку.

– Что ж, в полном смысле слова справедливо.

– Это не то… почто ваша милость думаете. Я хочу сказать, занятие не во мне. А в… одном подростке.

Он поискал глазами отставшего от меня Джейка:

– Ладно. Тогда ваш покорнейший слуга вы сочувствую. Хотя, с вашего позволения, вы явно чрезмерно молоды, дай тебе располагать ребенка подросткового возраста.

– Ой, что вы! Она не моя. Просто все… этак запутанно.

– Я с удовольствием дал бы вы безукоризненный совет. Но не знаю, в чем душа дела. – Он сделал ступень вперед, заключив Джейка в объятия, мальчишка скорчил недовольную мину, но стерпел.

– Ну как, молоденький человек, ты в порядке?

– Отлично.

– Отлично, – покосившись на меня, повторил Сэм. – Ну вот, ещё двадцать пять. Стандартный отклик подростка на любой вопрос. Война, голод, интерес в лотерею, соглашение слава. И все прямо отлично.

– Сегодня меня не надо забирать. Я иду к Джулс.

– Может, за всем тем тебя подкинуть?

– Она живет иди держи все цифра стороны в том доме, – показал Джейк. – Я как-нибудь и сам дойду.

У Сэма на лице не дрогнул ни один мускул.

– Может, в следующий единовременно пошлешь ми эсэмэску? Чтобы мы не тащился вследствие вполне городище и не тратил занапрасно время.

Джейк передернул плечами и пошел вперед, закинув вещевой мешок на спину. Мы молча проводили его глазами.

– Ну что, увидимся позже? Да, Джейк?

Джейк, не оглядываясь, поднял руку.

– Ну ладно, – сказала я. – Вот теперь я, кажется, чувствую себя мало лучше.

В ответ Сэм лишь еле примечательно покачал головой. Он посмотрел вдогон Джейку с таким видом, лже- ему не хотелось распустить его от себя.

– У него часом бывают тяжелые дни, – сказал Сэм и, повернувшись ко мне, добавил: – Луиза, вы не против пить со мной капуцин или чего-нибудь еще? Чтобы моя персона не чувствовал себя законченным лузером. Вас ведь Елизавета зовут, да?

Я вспомнила, что говорил Джейк на сегодняшней встрече.

В пятницу папа римский привел на дом эту чокнутую блондинку по имени Мэг, которая без затей помешалась на нем. И пока папа римский был в душе, она все выпытывала у меня, говорил ли дьявол о ней в ее отсутствие.

Сексуальный маньяк. Но вполне милый, и именно спирт тут-то собрал меня по частям в машине «скорой помощи», и вообще, альтернативным вариантом было прокуковать полный вечеринка дома, гадая о том, что происходит в голове у Лили Хотон-Миллер.

– Ладно, когда пишущий сии строки будем бросать о чем угодно, но только не о несносных подростках.

– А мы можем побеседовать о вашем прикиде?

Я посмотрела на свою зеленую юбку с люрексом и ирландские балетные туфли.

– Нет, конечно.

– Ну ладно, желание не пытка, – сказал он, оседлав мотоцикл.


Мы устроились на улице, за столиком пустого бара под боком от моего дома. Он пил вороной кофе, я – плодовый сок.

Теперь, если не надо было уворачиваться от машин на парковке и лежать привязанной к больничной каталке, у меня появилась допустимость тайный рассмотреть его. Я сразу обратила напирать на красноречивую горбинку на носу и прищуренные тараньки бессчётно повидавшего в этой жизни человека, которого горько удивить. Он был высоким, широкоплечим, внешний вид лица, пожалуй, погрубее, чем у Уилла, движения довольно экономные, кажется спирт опасался вещь уничтожить или повредить. А еще ему самоочевидно сильнее нравилось слушать, чем говорить. Может, профессия было особенно в этом, а может, я просто отвыкла от мужского общества, но я поймала себя на том, что буквально не закрываю рта. Я говорила о своей работе в баре, заставляя его хохотать над Ричардом Персивалем и моим ужасным нарядом, и о том, как странно в который раз остаться дома, о папиных плоских шутках, о дедушке, с его пончиками, и о племяннике, с его нетривиальным подходом к использованию синего маркера. Я трещала без умолку, четко понимая, что я, как обычно, не сказала о самом главном: об Уилле, о вчерашней сюрреалистической встрече, да и вообще о себе. С Уиллом я могла абсолютно не думать, то я сказала или нет. Говорить с ним было все равно что-то дышать. И вот об эту пору автор этих строк умудрилась не выделяя частностей о себе нисколько не сказать.

А этот мальчик без затей кивал в нужных местах и, наблюдая за медленным густо транспорта, пил кофе, точно бы для него было в порядке вещей отсиживать за столиком возле с тараторящей без остановки малознакомой женщиной в зеленой мини-юбке с люрексом.

– Как там твое бедро? – поинтересовался он, если автор в конце концов иссякла.

– Ничего. Хотя было бы неплохо, если бы автор перестала хромать.

– До свадьбы заживет, следует лишь проследовать котировка физиотерапии. – (И я опять услышала голос, звучавший в этом случае в машине «скорой помощи». Спокойный, уверенный, обнадеживающий.) – А что с остальными травмами?

Я машинально опустила глаза, что обладала способностью любоваться насквозь одежду.

– Тоже неплохо, если бы не обращать внимания на то, что меня всю предлогом изрисовали ярко-красной шариковой ручкой.

– Тебе масштабно повезло, – кивнул Сэм. – Это было единаче ведь падение.

И тут на меня опять накатило. Леденящий ужас, подступающий к горлу. Воздух под ногами. Никогда не знаешь, что будет, когда-никогда упадешь с большой высоты .

– Я вовсе не пыталась…

– Ты это поуже говорила.

– Но я не уверена, что мне постоянно поверили.

Мы обменялись смущенными улыбками, и у меня механически возник вопрос: а что, кабы некто как и не поверил?

– Итак… а тебе многократно надобно присматривать людей, упавших с крыши?

Он медленно покачал головой и рассеянно посмотрел вдаль.

– Мне приходится подгонять всего лишь куски. И я адски рад, что в твоем случае нам все же посчастливилось сии куски составить.

Мы еще каплю помолчали. Мне хотелось удлинить разговор, но я до тех пор отвыкла фигурировать вдвоем с мужчиной – по крайней мере, в трезвом виде, – что неожиданно почувствовала наскок робости, мой рот открывался и закрывался капли как у золотой рыбки.

– Ты вроде собиралась изъяснить о каком-то подростке? – пришел ми на помощь Сэм.

Боже, какое потворство заключать достижимость возьми хоть с кем-то доверить и при этом не казаться полоумной ажно самой себе. Я рассказала ему о ночном стуке в дверь, о той странной встрече, об информации, найденной мной в «Фейсбуке», а также о бегстве девочки, заставшем меня врасплох.

– Ну и дела, – когда-когда мы закончила, задумчиво протянул он. – Это просто… – Он едва приметно покачал головой. – Ты думаешь, она действительно та, за кого себя выдает?

– Она немножко на него похожа. Но, если честно, не знаю. Может, я выискиваю знаки судьбы? Может, без затей стараюсь обнаружить его черты лица в ком-то другом? И поэтому вижу то, что хочу видеть. Вполне вероятно. У меня без дальних слов кажется бифуркация личности. С одной стороны, я радуюсь, что Уилл оставил кровный отметина на земле, а с другой – переживаю, что снова облажалась. Ну а посередине всеобщий объединение самых разных эмоций. Типа если бы возлюбленная подлинно его дочь, то тогда какая сие ужасная несправедливость, что он ее ни в жизнь не видел. Ну и бесконечные вопросы, которые меня терзают. Как ко всему этому отнесутся его родители? И мог бы симпатия внести изменения свое решение, если бы знал, что у него вкушать дочь? А что, если бы сие фактически могло заградить его передумать… – Я запнулась и замолчала.

Сэм, нахмурившись, откинулся на спинку стула:

– Так ты за него решила столковаться на групповую психотерапию?

– Да.

Я чувствовала на себе его пытливый взгляд. Возможно, он пытался понять, что значил для меня Уилл.

– А теперь моя особа не знаю, что делать, – нарушила я молчание. – То ли подвергнуть проверке ее разыскать, то ли кончить до этого времени как есть.

Сэм сидел в глубокой задумчивости.

– Ну а что бы сделал он? – напоследок спросил Сэм.

И в этот самый секунда пишущий эти строки нечаянно поплыла. Я подняла зеницы на сидевшего рядышком со мной крупного мужчину, с прямым взглядом ясных глаз, двухдневной щетиной, с добрыми, чуткими руками. И все мысли вместе вылетели из головы.

– Ты в порядке?

Я поспешно глотнула сока, пытаясь укрыть то, что было очевидно написано у меня на лице. Неожиданно – самочки не знаю почему – мне захотелось плакать. Как-то враз весь навалилось. Эта странная ночь, выбившая меня из колеи. То, что нужно мной опять нависла неясная очертания Уилла, в настоящее время незримо присутствовавшего при каждом разговоре. Я вдруг по новой увидела его лицо, с подковыркой поднятые брови, что говорившие: Ну и что, про только святого, вы теперь будете делать, Кларк?

– Просто… весть высокий день. И в самом деле, ты не обидишься, если я…

Сэм поспешно отодвинул стулья и вскочил:

– Нет-нет. Конечно иди. Извини, я не подумал.

– Ну что ты. Все было ахти мило. Только…

– Нет проблем. Длинный день. Да еще буква ваша ряд скорбящих. Я понимаю. Ну что ты, оставь, за бога, – сказал он, рано или поздно моя особа полезла за кошельком. – Я серьезно. Твой апельсинный хилус меня самоочевидно не разорит.

Мне показалось, что я, вопреки на хромоту, стрелой понеслась к своей машине. И всю посторонись ваш покорнейший слуга задом чувствовала его взгляд.


Я поставила машину на парковку и наконец-то смогла надышаться полной грудью, поелику всю обратную отойди ми будто не хватало воздуха. Бросила представление в сторону углового магазина, после посмотрела на окна своей квартиры и решила: к черту благоразумие! Я хотела вина, мало-мальски больших бокалов вина. Вино поможет ми как лев бросить взгляд вперед, сеть осматриваться назад. Или вообще никуда не смотреть.

Когда аз многогрешный вылезала из машины, у меня сызнова разболелось бедро. Теперь, по прошествии появления в моей жизни Ричарда, оно болело постоянно. А ведь физиотерапевт предупреждал, что мне не следует вести огулом праздник на ногах. Но не могло оказываться и речи, с тем известить об этом Ричарду.

Понятно. Значит, вы работаете в баре, но хотите, дай тебе вы разрешили полный праздник сидеть. Я ничего не путаю?

Его несформировавшееся лицо, идеальное для менеджера среднего звена, подчеркнуто невыразительная стрижка. И манера терпеть с несколько усталым превосходством, даже если спирт всего лишь на два лета старее меня. Я закрыла глаза, дай тебе прогнать беспокойство, скрутившее требушина тугим узлом.

– Вот это, пожалуйста. – Я поставила на прилавок холодную бутылку «Каберне совиньон».

– Никак на вечеринку собралась?

– Что?

– Маскарадный костюм. Ты оделась… Ой, только не говори! – Самир задумчиво потер подбородок. – Белоснежкой.

– В самую точку, – сказала я.

– Но ты все же с этим поосторожнее. Пустые калории, знаешь ли. Если твоя милость следишь за фигурой, то тогда тебе не чета беспробудно водку. Вот это опрятный напиток. Ну, можно пока что присыпать крошку лимона. Я именно эдак и говорю Джинни, что живет вследствие дорогу. Ты ведь в курсе, что она стриптизерша, да? А они архи следят за фигурой.

– Совет диетолога. Как мило.

– Похоже, тут все деятельность в сахаре. Надо доглядывать за количеством сахара. А тогда экой идея разметать съестное с низким содержанием жиров, кабы дальше да что-нибудь ты сахара, да? Вот они, твои пустые калории. Прямо тут. Но самое плохое – это сахарозаменители. Они прилипают к кишкам.

Он пробил дионис и протянул ми сдачу.

– Самир, а сам-то твоя милость сколько как всегда ешь?

– Готовую лапшу с копченым беконом. Вкуснятина.

Я впала в задумчивость, блуждая в темных глубинах сознания посреди своими больными почками, экзистенциальным отчаянием за работы и непреодолимым желанием слопать готовой лапши с копченым беконом, и тут снег для голову увидела ее. Она сидела, обняв коленки, на тротуаре у дверей мои дома. Я взяла у Самира сдачу и практически побежала помощью дорогу.

– Лили?

Она медленно подняла голову.

Ее речь была нечленораздельной, зеницы в красных прожилках, можно представить возлюбленная плакала.

– Меня пустое место не хочет впускать. Я звонила во все звонки, но никто не захотел меня впустить.

Я вставила родничек в дверь и опустилась на землю, скрючившись неподалёку Лили.

– Я просто хотела простереться спать, – принялась тереть иллюминаторы Лили. – Я так устала. Хотела схватить до дому такси, но не сумела сыскать денег.

От нее волнами поднимался смрад алкоголя.

– Ты что, пьяная?

– Не знаю. – Она беспомощно заморгала, плачевно поникнув. И у меня внезапно возникло нехорошее подозрение: а только ли в алкоголе здесь дело? – Я, может быть, и не такая пьяная, а вот вам пунктуально превратились в лепрекона. – Она похлопала себя по карманам. – Ой, смотрите, что у меня есть! – Она достала в некоторой мере выкуренную самокрутку, которая, сколько аз многогрешный поняла, пахла ни на волос не табаком. – Давай курнем, Лили, – сказала она. – Ой нет! Ты же Луиза. Лили – это я. – Она начала хихикать, вдруг выуживая непослушными пальцами из кармана зажигалку, которую попыталась возбудить не с того конца.

– Все. Тебе поуже достаточно. Пора домой. – Я забрала у Лили косячок и, не обращая внимания на ее слабые протесты, растоптала его каблуком. – Я вызову тебе такси.

– Но я решительно не хочу…

– Лили!

Я подняла глаза. На другой стороне дороги, засунув рычаги в карманы джинсов, стоял какой-то мужчина и смотрел на нас немигающим взглядом. Лили стрельнула в его сторону глазами и поспешно отвернулась.

– А это до этих пор кто именно такой? – поинтересовалась я.

Лили потупилась.

– Лили! Иди сюда! – Тон его был врасплох повелительным.

Парень стоял, расставив ноги, чисто не сомневался, что стоит ему свистнуть – и она прибежит. И мне беспричинно следственно не по себе.

Никто из нас инда не шелохнулся.

– Это что, твой парень? Может, хочешь с ним поговорить? – втихомолку спросила я.

Когда возлюбленная открыла рот, я поначалу не насчет частностей сносно не разобрала. Пришлось пригнуться к ней рядом и попросить ее повторить.

– Заставьте его уйти. – Она закрыла зеницы и повернулась в фас в сторону двери. – Ну пожалуйста!

Парень двинулся от посторонись прямиком к нам. Я огляделась и попыталась внести голосу властные интонации:

– Ты свободен, спасибо. Лили соглашаться со мной. – Он остановился на полпути. Я выдержала его бедственный взгляд. – Поговоришь с ней наскоро в другой раз. Понятно? – Я положила руку на кнопку домофона и начала бормотать, делая вид, как разговариваю со своим воображаемым мускулистым и очень вспыльчивым дружком: – Ага. Дейв, а может, за всем тем спустишься ми помочь? Спасибо.

Молодой душа уставился на меня, и его зырк не предвещал нисколько хорошего. Но затем возлюбленный повернулся, вытащил из кармана таксофон и начал торчмя на ходу провести с кем-то безгласный обостренный разговор, не обращая внимания на раздраженные гудки такси, которому пришлось его объезжать, и то и дело постепенно оглядываясь на нас.

Я вздохнула – дых получился похожим на икоту, – шепотом выругалась и, подхватив Лили Хотон-Миллер под мышки, не слишком изящно потащила ее в вестибюль.


В ту нощь симпатия спала в моей квартире. Ничего лучшего ваш покорный слуга этак и не смогла придумать. Ее дважды стошнило в ванной, и она до потери сознания сопротивлялась, от случая к случаю ваш покорный слуга пыталась спрятать ей волосья с лица. Лили отказалась одарить ми пункт своего домашнего телефона, хотя, возможно, несложно его забыла, а ее подвижный был заблокирован пин-кодом.

Я привела Лили в порядок, натянула на нее приманка штанишки для пробежек и футболку, а затем проводила в гостиную.

– Ты прибралась! – воскликнула симпатия с таким видом, якобы моя особа сделала сие спецом для нее.

Я налила ей микрофон воды и уложила на диван в безопасной позе, хотя, потому что Лили банан раза вывернуло наизнанку, в середке у нее безоговорочно ни ложки не осталось. Когда автор этих строк приподняла ей голову, чтоб перестать обращать внимание на подушку, Лили открыла глаза, можно подумать только лишь немедленно меня узнала.

– Прости, – сказала симпатия эдак тихо, что поначалу ми показалось, предлогом моя особа ослышалась, и ее штифты наполнились слезами.

Я накрыла Лили одеялом. Она моментально заснула, а я смотрела на ее бледное личико, синие тени под глазами, изогнутые брови, такие же как у Уилла, и до боли знакомую чингил насилу заметных веснушек.

А затем мы заперла дверь, отнесла ключи к себе в спальню и положила под подушку – то ли чтобы она, упаси господи, синь порох не украла, то ли в надежде не смогла уйти. Мне не спалось, в голове раздавались звуки сирены, до глазами стоял терминальный символ аэропорта, скорбные лица членов нашей группы в церковном зале и тяжелый представление того парня на другой стороне улицы, центр сверлила мысль, что под моей крышей спит не относящийся к делу человек. Мне не давал покоя естественный голос, час с часу твердивший: Что, дьявол возьми, ты делаешь?!

А что до сей времени ваш покорный слуга могла сделать? И наконец, нет-нет да и за окном запели ранние птицы, ранний ранний грузовичок привез рестант в булочную внизу, непубличный бас помаленьку затих и я уснула.

Глава 7

Проснулась автор этих строк оттого, что пахло кофе. Пару секунд моя особа гадала, из каких мест в мою квартиру был в состоянии пробиться вонь кофе, и, когда-когда нашла отзыв на свой вопрос, скорее вскочила с кровати и принялась ругать толстовку.

Она сидела по-турецки на диване, курила, стряхивая пепел в мою новую кружку. Телевизор был включен – какое-то ненормальное детское представление с ярко одетыми, гримасничающими ведущими, – на каминной доске стояли неуд пластиковых стаканчика.

– Ой, привет! Твой тот, что справа, – повернувшись ко мне, сказала Лили. – Не знала, какой-либо твоя милость любишь, и поэтому взяла «американо».

Я растерянно заморгала, наморщив то и в магазине от сигаретного дыма. Открыла окнище и посмотрела на часы.

– Неужели ваш покорный слуга проспала весь на свете?

– Угу. Кофе, наверное, капельку остыл. Я не знала, зажигать тебя или нет.

– У меня настоящее выходной, – сообщила я, протягивая руку за кофе. Кофе был снова теплым. И я с благодарностью сделала немаленький глоток. А затем удивленно уставилась на стаканчик. – Эй, постой-ка! А где твоя милость сие взяла? Я ведь заперла входную дверь.

– Спустилась по пожарной лестнице. Но так как денег у меня не было, я сообщила парню из булочной, из какой моя персона квартиры, а он сказал, что ты можешь позаносить копейка позже. А еще твоя милость должна ему за два рогалика с копченым лососем и творожным сыром.

– Да неужели? – Я вовсе не собиралась с ней миндальничать, больше того, я вдруг поняла, что жутко проголодалась.

Она перехватила муж взгляд.

– Ой, рогалики мы еще съела. – Она выпустила в потолок перстенек дыма. – У тебя в холодильнике взять даром покати. Нет, тебе однозначно миг нацелить на этом месте порядок.

Сегодня наутро Лили была капли другой. Она так головокружительно отличалась от той девицы, которую ваш покорный слуга подобрала за день до ввечеру на улице, что мне с трудом верилось, так сказать передо мной единовластно и тот же человек. Я вернулась в спальню и, одеваясь, прислушивалась к бормотанию телевизора и шлепанью босых ног Лили на кухню и обратно.

– Эй, как там тебя?! Луиза! А ты не могла бы должать ми капелька денег? – крикнула она.

– Если для того, дай тебе ещё нажраться, то нет.

Она без стука вошла в спальню. Я поспешно прикрылась футболкой.

– А можно ми днесь в который раз у тебя переночевать?

– Лили, мне надо обменяться словом с твоей мамой.

– И о чем, интересно, ты собираешься с ней говорить?

– Я хочу понять, в чем мастерство и что происходит.

Она замерла на пороге:

– Значит, ты мне не веришь.

Знаком велев ей отвернуться, я наконец-то застегнула лифчик.

– Я тебе верю. Но все достоит состоять по-честному. Если твоя милость хочешь как бы от меня получить, то должна для начала самую малость разгласить о себе.

И не успела аз многогрешный натянуть футболку, как она вновь повернулась ко мне:

– Ладно, поступай как знаешь. Мне все в одинаковой степени приходится посрать за своей одеждой.

– Зачем? Где ты остановилась?

Она повернулась ко мне спиной, пропустив выше- дело мимо ушей, подняла руку и понюхала подмышку.

– Можно прибегнуть твоим душем? А то моя особа во всем провоняла.


Час спустя ты да я в напряженном молчании поуже ехали в Сент-Джонс-Вуд. Я была измучена до предела событиями вчерашней ночи, да и вообще, на меня плохо действовала та странная энергия, которую что излучала Лили. Она непрерывно ерзала на сиденье, курила сигарету за сигаретой, а затем неожиданно затихала, погружаясь в свои мысли, до тех пор мрачные, что я точь в точь на физическом уровне ощущала их тяжесть.

– Итак, кто это был? Вчерашний мужчина, – безразличным тоном поинтересовалась я, продолжая вскидывать глаза на кого непосредственно прежде собой.

– Да так, безраздельно человек.

– Ты мне вроде бы говорила, что это твой парень.

– Ну, значит, так оно и есть.

В ее голосе появились жесткие нотки, и она сразу замкнулась. И чем ближе наш брат подъезжали к дому ее родителей, тем больше симпатия уходила в себя. Лили сидела, скрестив на груди руки, подтянув к подбородку коленки, ее взгляд стал тяжелым и вызывающим, ровно симпатия поуже вела молчаливую битву. У меня возникло нехорошее подозрение: не соврала ли возлюбленная невзначай относительно Сент-Джонс-Вуда, одначе Лили махнула рукой в сторону широкой улицы в окаймлении деревьев и велела на третьем повороте свертеть налево. И мы против всякого чаяния оказались на широкой дороге в обществе домами, где живут в основном дипломаты и американские банкиры, на дороге, по которой, кажется, сам черт никогда в жизни легко приближенно не ездит. Я подъехала ближе и, раскрыв рот, уставилась из окна на высокие белые оштукатуренные здания, опрятно подстриженные изгороди из тиса и безупречные ящики для цветов с воли на подоконниках.

– Ты что, тогда живешь?

Она с такой силою захлопнула за собой дверь, что моя напитки инструмент расстроенно задребезжала.

– Я здесь не живу. Это они на этом месте живут.


Она вошла в дом, я последовала за ней, чувствуя себя непрошеным гостем. Мы оказались в просторной прихожей с высокими потолками, паркетными полами и огромным зеркалом в позолоченной раме на стене, на котором сейчас не было места от белых пригласительных карточек. Антикварный аналой украшала сосуд с искусно составленным букетом. Воздух был ароматизирован духами.

Откуда-то свыше доносились возбужденные голоса, наверное детские, даже если горько сказать.

– Мои сводные братья, – нетщательно бросила Лили и прошла на кухню, в открытую ожидая, что я последую за ней.

А я, застыв на месте, смотрела во все бельма на серую кухню в стиле модерн, с бесконечными полированными рабочими поверхностями из серо-коричневого искусственного камня. Все вокруг точь в точь кричало о больших деньгах, начиная от дорогущего тостера фирмы «Дуалит» и кончая огромной навороченной кофемашиной, которой самое пространство где-нибудь в итальянском кафе. Лили открыла холодильник и, обследовав его содержимое, извлекла коробку с кусочками ананаса, а затем залезла тама рукой и принялась хищно есть.

– Лили? – Взволнованный бабий напев откуда-то сверху. – Лили, это ты? – Звук торопливых шагов ниц по ступенькам.

Лили мученически закатила глаза.

На пороге кухни появилась стройная блондинка. Она удивленно уставилась на меня, по прошествии времени на Лили, которая как ни в чем не бывало продолжала прохладно проводить в рот кусочки ананаса. Женщина подошла к Лили и выхватила у нее из рук коробку.

– Где, сатана возьми, ты была? В твоей школе еще рвут и мечут. Папочка обшаривает на машине окрестности. Мы уж, грешным делом, подумали, что тебя убили! Где ты была?

– Он не мой папа.

– И нечего со мной умничать, юная леди! Ты не можешь во эдак взять хоть и преспокойно заявиться домой, будто нуль не случилось! Ты хоть представляешь себе, в какой мере неприятностей нам по всем статьям доставила?! Я полночи просидела с твоим братом, а потом в такой мере и не сомкнула глаз, затем что переживала с подачи тебя. Мне даже пришлось расторгнуть поездку к бабушке Хотон, благодаря тому что сколько да мы со тобой не знали, где тебя искать.

Лили окинула матушка холодным взглядом:

– Не понимаю, с чего сие внезапно твоя милость таково разволновалась. Обычно тебе без разницы, где я и что со мной.

Женщина просто оцепенела от гнева. Она казалась бог худой, такая костлявость достигается экзотическими диетами или маниакальными занятиями спортом. У нее была дорогая стрижка – кудряшки крашеные, но смотрелись естественно – и, до какой степени моя персона поняла, дизайнерские джинсы. Однако ее выдавало лицо, ахти загорелое, но усталое и изможденное. Потом симпатия повернулась в мою сторону:

– Значит, все это срок возлюбленная находилась у вас, да?

– Да, но…

Женщина оглядела меня с головы до ног, и то, что она увидела, ей, похоже, не слишком понравилось.

– Вы хоть отдаете себя отчет, как неприятностей ваша сестра нам доставили?! Вы хоть представляете, как долго ей лет?! И что, сатана возьми, у вас может фигурировать общего с такой юной девушкой?! Вам сколько лет? Не меньше тридцати, да?

– На самом деле я…

– Что все сие значит? Лили, может ли быть у тебя какие-то взаимоотношения с этой женщиной?

– Ой, мама, заткнись, вследствие бога! – Лили который раз взяла коробку с ананасом и теперь задумчиво шарила в ней указательным пальцем. – Это не то, что ты думаешь. Она тут весь ни при чем. – Лили положила в рот крайний кусочек, замолчала, ради прожевать, тем самым усилив напряженный эффект, и только дальше продолжила: – Это та женщина, что ухаживала за моим папой. Моим настоящим папой.


Таня Хотон-Миллер сидела, утопая в бесчисленных подушках кремового дивана, и помешивала ложечкой кофе. Я примостилась на краю дивана напротив, уставившись на огромные ароматические свечи французской фирмы «Диптик» и изящно разложенные журналы по интерьеру. Я боялась, что если откинусь на спинку дивана, то непременно пролью кофей себя на колени.

– Итак, как вы познакомились с моей дочерью? – истомленно произнесла Таня. Ее безымянный пальчик украшали пара самых огромных бриллианта, которые ми поздно ли доводилось видеть.

– На самом деле ваш покорнейший слуга с ней не знакомилась. Она заявилась ко мне в квартиру. Я понятия не имела, кто она такая.

Тане потребовалось не меньше минуты, с тем смириться услышанное.

– Значит, вы ухаживали за Уиллом Трейнором.

– Да, до самой его смерти.

В разговоре возникла короткая пауза, эпизодически у нас над головой раздался гром и мы, не сговариваясь, посмотрели на потолок.

– Мои сыновья, – вздохнула Таня. – У них… многие проблемы с поведением.

– А они… от вашего?..

– Они не от Уилла, кабы ваша милость сие хотели узнать.

В комнате который раз из чего явствует тихо. Или почти тихо, так как сверху доносились непрекращающиеся яростные вопли. Раздался громовый удар – и наступило затишье, гробовая тишина под бурей.

– Миссис Хотон-Миллер, – начала я, – это правда? Лили… подлинно дочурочка Уилла Трейнора?

Она воинственно вздернула подбородок:

– Да.

Меня снег нате голову затрясло, и я поспешила доставить чашку на стол.

– Не понимаю… Не понимаю, как…

– Все очень просто. Мы с Уиллом встречались на последнем курсе университета. Естественно, я была не ровным счетом дышит в него по уши. В него всё-таки были влюблены. Хотя, должна вас сказать, это нельзя было наречь улицей с односторонним движением. Ну вы понимаете? – Она сдержанно улыбнулась и замолчала, кажется ожидая от меня комментариев.

Нет, я решительно отказывалась понимать. Как Уилл был в силах не сказать мне, что у него поглощать дочь?! И это впоследствии просто-напросто того, вследствие ась? нам пришлось с пройти!

– Короче, – продолжила Таня, – мы считались сладкий парой. Вечеринки, катания на лодке, уик-энды за городом, ну сами знаете. Мы с Уиллом… Мы побывали везде. – Таня рассказывала свою историю так, как та вновь была свежа в памяти, точно бы сия девица который раз и снова прокручивала ее в голове. – А затем потом студенческого бала в конце годы ми пришлось уехать, с целью помочь своей подруге Лизе, влипшей в какие-то неприятности, а когда автор этих строк вернулась, Уилл еще ушел. И я понятки не имела куда. Я прождала его, потеряв цифирь времени, все потихоньку стали разъезжаться по домам, и тут напоследках какая-то на деле незнакомая девка подошла ко мне и сообщила, что Уилл уехал ко дворам с девицей по имени Стефани Лоудон, которая – кто бы был в состоянии подумать! – века положила на него глаз. Сперва аз многогрешный решила, что все сие ложь, так как доверяла Уиллу. Но потом все равно поехала к ее дому и осталась охранять в машине. И вот, нате вам, в пять утра янус открылась, показался Уилл, а затем они стояли и целовались из первых рук на пороге, кажется им было плевать, что их могут разобрать и что далее будет. А когда автор вышла из машины и накинулась на Уилла, он даже не потрудился хотя бы из вежливости совершить вид, как ему стыдно. Он вел себя как ни в чем не бывало, в виде ваш покорный слуга подняла бессчетно шума по поводу ерунды, а когда пишущий эти строки целиком и полностью расстроилась, заявил, что не стоит занапрасно транжирить эмоции, затем что в любом случае наши связи не могли происходить вечно и после университета автор все равно расстались бы. А затем дрессировка закончилась, и, положа руку на сердце, я даже почувствовала некоторое облегчение – как-никак кому любо-дорого попасть в разряд девушкой, которую бросил Уилл Трейнор? Хотя почувствовать на своей шкуре совершенно сие оказалось аспидски нелегко, уж слишком резким движением дьявол оборвал наши отношения, понимаете? В общем, задним числом того, как мы окончили альма-матер и он начал подвизаться в Сити, я написала ему цидулька с просьбой посрать куда-нибудь совместно выпить, чтобы я, по крайней мере, выяснила, что, из-за только святого, случилось, и закрыла тему. Ведь, с моей точки зрения, мы были тотально счастливы. Он не ответил, и тогда автор позвонила ему, и он велел своей секретарше прямо отослать эту… эту открытку, где говорилось, что она приносит близкие извинения, но у Уилла адски толстый работник табель и сейчас у него отсутствует на меня времени, но он желает ми лишь наилучшего. Всего наилучшего, – скривилась Таня.

У меня в середке целое оборвалось. Как бы ми ни хотелось уничтожить повествование Тани, в ее словах была убийственная правда. Уилл однажды признался, что когда был моложе, то не слишком недурственно обходился с женщинами. («Я вел себя как последняя сволочь», – говорил он.)

– А затем, – продолжила Таня, – два месяца погодя моя особа обнаружила, что забеременела. И было уж сверх меры время идти на покой что-либо предпринимать, так как у меня никогда в жизни не было нормального цикла и я не сразу поняла, что уже пропустила первые двум задержки. Поэтому ваш покорнейший слуга решила кончить ребенка. Но… – Тут она посмотрела на меня и снова, точно бы рано защищаясь, воинственно вздернула подбородок. – Не было никакого смысла ему говорить. Только не после того, что он сказал и сделал.

Мой кофе давнёшенько остыл.

– Не было никакого смысла ему говорить?

– С него сталось бы заявить, что он не желает пользоваться со мной синь порох общего. Он наверняка решил бы, что я преднамеренно подзалетела, с целью затащить его в ловушку или типа того.

У меня отвисла челюсть. Пришлось совершить над собой усилие, с целью повить рот.

– Но вам… вас не кажется, что он имел власть знать? Миссис Хотон-Миллер, вам не кажется, что, возможно, ему захотелось бы испытать своего ребенка? Невзирая на то, что между вами произошло. – (Таня Хотон-Миллер поставила чашку и посмотрела на меня.) – Ей шестнадцать. Когда дьявол умер, ей было четырнадцать или пятнадцать. Это ужасно большой…

– К этому времени у нас ранее появился Фрэнсис. Он стал для нее отцом. И всегда относился к ней немыслимо хорошо. Мы были семьей. Мы и сейчас семья.

– Я не понимаю…

– Послушайте, Уилл не заслужил полномочия закадрить со своей дочерью. – (Эти горькие стихи лже- повисли посередь нами в застывшем воздухе.) – Он был засранцем. Понятно? Уилл Трейнор был эгоистичным засранцем. – Она нервно убрала упавшую на лицо завиток волос. – Я действительно ни ложки не знала о том, что с ним произошло. Это стало для меня настоящим шоком. Но, честно признаться, я отнюдь не уверена, что это могло бы на худой конец что-нибудь изменить.

Я была в таком шоке, что не сразу обрела гостинец речи.

– Это изменило бы абсолютно все. Для него, – заявила моя особа и, поймав недружелюбный лицезрение Тани Хотон-Миллер, продолжила дрогнувшим голосом: – Уилл наложил на себя руки, ибо ась? не видел смысла ютиться дальше. Если бы возлюбленный знал, что у него вкушать дочь…

Миссис Хотон-Миллер твердо встала с места:

– Ой, я вам умоляю! Только не надо навешивать на меня сызнова и это, мисс, как вас там. И я не собираюсь маяться комплексом вины через самоубийства сего человека. Вы что, думаете, моя жизнь такая стрела-змея легкая? И кто дал вас льгота меня судить?! Если бы на вашу долю выпала так например супруга моих проблем… Нет. Уилл Трейнор был ужасным человеком.

– Уилл Трейнор был лучшим из всех, кого пишущий эти строки знаю.

Она окинула меня пристальным взглядом:

– Да. Возможно, у каждого своя правда.

Мы сверлили союзник друга глазами, и я подумала, что еще вовек в жизни не чувствовала к кому-то такого склада внезапной антипатии. Я встала, в надежде уйти, но тут тишину нарушил дев`ичий голос:

– Значит, мой папа не подозревал о моем существовании.

Мы резко обернулись и увидели застывшую на пороге Лили. Таня Хотон-Миллер побелела как полотно, но затем взяла себя в руки.

– Лили, я хотела обвести забором тебя от лишних страданий. Я слишком неплохо знала Уилла и была не готова обеспечить нас обоих в унизительное местоположение просительниц, уговаривающих кого-то завернуть с ними в отношения, которых человек, возможно, и не желает. – Она пригладила волосы. – И вообще, чтобы бога, не тронь эту свою чудовищную привычку подслушивать! Ты слышишь звон, но не знаешь, где он.

И тут мое притерпелость лопнуло. В довершение всего, нет-нет да и моя особа направилась к двери, на высоте разорался малюсенький мальчик. После аюшки? в лестничный станция полетел пластмассовый грузовичок, что разбился на мелкие кусочки около внизу. Я увидела взволнованное лик филиппинки, перегнувшейся помощью перила. И начала падать по ступенькам.

– Куда твоя милость идешь?

– Прости, Лили. Давай… дай поговорим в другой раз.

– Но ты однако беспричинно нисколько и не рассказала о папе.

– Он не был твоим папой, – вмешалась в разговор Таня Хотон-Миллер. – Фрэнсис нашел для тебя столько, сколько стоит Уилл никогда бы в жизни не сделал…

– Фрэнсис не мой отец! – рявкнула Лили.

Тем временем на высоте вновь раздался зловещий грохот, а затем послышался бабский голос, отроковица кое-что кричала на незнакомом ми языке. Игрушечный пулемет выпустил в воздух ряд пластиковых пулек. Таня Хотон-Миллер схватилась за голову:

– Нет, я этого не вынесу. Просто не вынесу!

Лили поймала меня у двери:

– А можно ми остаться у тебя?

– Что?

– В твоей квартире. Я не могу тогда находиться.

– Лили, не думаю…

– Только на одну ночь. Ну пожалуйста!

– Ой, да на здоровье! Пусть симпатия поживет у вас с утра до ночи или два. Она составит вас прекрасную компанию. – Таня с саркастической улыбкой помахала рукой. – Ведь возлюбленная такая вежливая, услужливая, любящая. О таком человеке в доме не запрещается всего мечтать! – Лицо Тани окаменело. – А что, давайте представим, как это будет. Вы в курсе, что она пьет? И курит? И что ее отчислили из школы? Она ведь во что такое? бы ведь ни стало поставила вам в известность, да? – (Лили стояла со скучающим видом, точно бы симпатия еще леодр однова слышала эту шарманку.) – Она даже не потрудилась предстать на экзамены. Мы сделали для нее все, что было в наших силах. Консультанты, элита школы, репетиторы. Фрэнсис относится к ней как к родной дочери. А она без затей плюет нам в лицо. У моего мужа теперь бог напряженная наворот в банке, у мальчиков приманка проблемы, но она чтобы нас и пальцем не пошевелит. И так было всегда.

– А тебе-то отонудуже знать? Меня полжизни воспитывали няни. А когда родились мальчики, ты отослала меня в пансион.

– Мне с вами со всеми было не справиться! Я делала, что могла.

– Ты делала, что хотела: пофигарить новую бытье с идеальной семьей поуже без меня. – Лили по новой повернулась ко мне. – Ну пожалуйста! Хоть немножечко! Обещаю, что не стану допускать промахи у тебя под ногами. Я буду хорошей.

Конечно, мне следовало проговорить «нет». Кто бы сомневался. Но я была смертельно зла на эту женщину. И на секунду ми инда показалось, что я должна выйти от лица Уилла, сделав то, что он сейчас не в силах сделать.

– Отлично, – бросила я, повернувшись, и как раз вовремя, затем что мимо мои ушица просвистела какая-то склад лего, разлетевшаяся у моих ног на множество ярких кусочков. – Собирай вещи. Жду тебя в машине.


Вторая баба субботы прошла как в тумане. Мы перетащили в мою спальню оставшиеся коробки из гостевой комнаты, которая, сеть делать ход дело кладовой, была пока что предназначена для Лили. Я даже повесила валявшиеся без дела жалюзи, перенесла тама лампу, поставив ее на второй прикроватный столик. Я купила раскладушку, напольную стойку для одежды, новое пуховое одеялишко и набор подушек, а потом автор сих строк на двоих втащили по сию пору сие одолжение на пятый этаж. Лили, похоже, нравилось, что у нее появилась взять какая-то цель, и ее, похоже, далеко не не смущал самоуправно звезда переезда к практически незнакомому человеку. В тот приём ваш покорный слуга смотрела, как она разбирала домашние немногочисленные добро в гостевой комнате, и мне сразу стало быть пугающе грустно. Боже мой, только лишь ужас горемычный малолеток был в силах расписаться обменить шик и комфорт родительского на флэту на походный воздержанность крошечной комнаты для гостей, с раскладушкой и рахитичной вешалкой для одежды!

Я приготовила пасту, драматично ощущая всю ненормальность того, что мне надобно подготовлять для кого-то еще, далее автор с посмотрели телевизор, в половине девятого у нее зазвонил телефон, и она попросила принести ей ручку и листок бумаги.

– Вот, – нацарапав какие-то цифры, сказала она, – это мамин мобильный. Ей нужен штучка твоего телефона и адрес. На случай непредвиденных ситуаций.

И у меня вмиг мелькнула мысль: а как часто Лили намерена у меня оставаться?


В десять вечера я, весь обессилев, сообщила Лили, что мне время на боковую. Она сидела по-турецки на диване, смотрела брехло и одновременно выстукивала кому-то информация на ноутбуке.

– Не засиживайся допоздна, хорошо? – В моих устах сие прозвучало изрядно фальшиво, точно бы ваш покорнейший слуга исключительно строила из себя взрослую.

Но Лили точно прилипла к экрану телевизора.

– Лили?

Она подняла голову, как будто всего только в ту же минуту заметила мое присутствие.

– Ой да, нисколько забыла тебе сказать. Я была там.

– Где – там?

– На крыше. Когда твоя милость упала. Это я тут вызвала «скорую».

И я сверх ожидания вспомнила ее – эти большие глазищи на белеющем в темноте лице.

– Но… но что твоя милость дальше делала?

– Я нашла твой адрес. И когда моя мамаша распсиховалась, я решила на первых порах вызнать о тебе, а потом отправить в рот поговорить. Ну, я увидела освещение в твоем окне, а потом прикинула, что можно взвиться кверху по пожарной лестнице и просто подождать. Но когда твоя милость вышла на крышу и принялась валять дурака на самом краю, я подумала, что если возьми хоть что-нибудь тебе скажу, то напугаю тебя до мокрых штанов.

– И поэтому твоя милость сказала.

– Угу. Хотя моя персона не хотела. Я реально решила, что убила тебя. – Она расхохоталась истерическим смехом.

С минуту я обе молчали.

– Все считают, что я собиралась кинуться с крыши.

– Неужели? – энергично повернулась ко мне Лили.

– Ага.

Она на секунду задумалась.

– Из-за того, что случилось с моим папой?

– Да.

– А ты по нему скучаешь?

– Каждый божье день.

Лили притихла, а потом как от неба свалился спросила:

– А когда у тебя нижеприведённый выходной?

– В воскресенье, – ответила я, пытаясь замыслить с мыслями.

– А мы можем урезать в твой плоть от плоти город?

– Ты что, хочешь покатиться в Стортфолд?

– Я хочу увидеть, где он жил.

Глава 8

Я не стала предсказывать папу о нашем приезде. Так как не вполне представляла себе, что скажу домашним. Я остановила машину, но еще с минуту продолжала отсиживать на месте. Лили прильнула к окну, и я неожиданно с пронзительной остротой осознала всю убогость нашего маленького в домашних условиях по сравнению с особняком ее родителей. Когда мы сказала Лили, что мама безусловно захочет прекратить нас на ланч, девоха настояла на том, дабы дать взятку цветы, но мое суждение дать взятку на ближайшей заправке гвоздики симпатия встретила в штыки, пускай бы дары флоры предназначались для людей, которых симпатия в жизни не видела.

Мне пришлось внестись в супермаркет на другом конце Стортфолда, и там Лили выбрала огромный, связанный бантом аромат из фрезий, пионов и лютиков, за который, естественно, заплатила я.

– Посиди доколь тут, – остановила моя особа Лили, уже собравшуюся было вылезти из машины. – Сперва ми требуется им кой-что про тебя объяснить.

– Но…

– Положись на меня. Давай дадим им минута очухаться.

Я прошла по дорожке путем крошечный садик и постучала в дверь. Я услышала доносившееся из гостиной невнятное лопотание телевизора и представила, как дедушка в своем кресле неестественно следит за скачками, шевеля губами в такт стука копыт. Звуки и образы родного дома. Я вспомнила о долгих месяцах, которые провела на чужбине, сомневаясь в том, что меня примут обратно, и стараясь не думать, вона это – ещё проделать путь по знакомой дорожке, попасть в кольце маминых рук, пахнувших кондиционером для белья, различить папочкин оглушительный смех.

Папа открыл дверь, и у него от удивления бельма полезли на лоб.

– Лу! А мы тебя не ждали!.. Разве наша сестра тебя ждали? – Шагнув вперед, он заключил меня в медвежьи объятия. И я одновременно почувствовала себя вернувшейся блудной дочерью.

– Привет, па.

Он остался вздыматься на ступеньке с вытянутой рукой. Из коридора потянуло жареным цыпленком.

– Ну так как, может, зайдешь или нам провернуть пир стоймя на крыльце?

– Да, но сперва ми потребно тебе кой-что сказать.

– Ты потеряла работу.

– Нет, я не теряла своей…

– Ты наколола снова одно тату.

– Откуда твоя милость узнал про тату?

– Я твой отец. И знаю все, лукавый возьми, что сделала твоя милость или твоя сестричушка с тех пор, как вы вышли из младенческого возраста. – Он наклонился ко мне вблизи и прошептал: – А вот твоя матерь никогда бы не позволила ми инкрустировать себя наколкой.

– Нет, папа. Я не наколола покамест одно тату. – Я набрала в грудь поболее воздуха. – Я… автор привезла с собой дочку Уилла.

Папа ошалело уставился на меня. У него за спиной возникла мама, в своем неизменном переднике.

– Лу! – Поймав отцовский взгляд, она тотчас же всполошилась. – Что? Что случилось?

– Она говорит, что приехала с дочкой Уилла.

– С кем с кем возлюбленная приехала?! – ахнула мама.

Папа против всякого чаяния нелицеприятно побледнел и, нащупав за спиной батарею, безотлагательно ухватился за нее.

– Ну что еще? – рассердилась я. – Что случилось?

– Ты же… не хочешь сказать, что… выносила… э-э-э… его ребеночка?

Я скорчила страшную рожу:

– Она в машине. Ей шестнадцать.

– Ох, слава богу! Ох, Джози, имя богу! В наше миг всякое бывает… Никогда не знаешь… – Наконец папашка взял себя в руки. – Дочка Уилла, говоришь? Ты никогда не рассказывала о…

– Я не знала. Никто не знал.

Мама попыталась приехать по поводу папиного плеча в мою машину, а сидевшая затем Лили рьяно делала вид, лже- не знает, что речь изволь о ней.

– Ну, тогда приглашай ее в дом, – сказала мама, прижав растопырки к шее. – У нас теперича цыпленок основательно приличного размера. Хватит на всех, когда моя особа добавлю пока что картошки. – Она растерянно покачала головой. – Нет, надо же, дочка Уилла! Боже мой, Лу! От тебя точно допускается чаять почему угодно. – Она наклонилась вперед, с целью помахать рукой Лили, та неуверенно помахала в ответ. – Иди сюда, дорогая!

Папа приветственно поднял руку, а затем кой-как слышно спросил:

– Мистер Трейнор знает?

– Пока нет.

– Ну-с, а что тама у нас еще? – потерев грудь, спросил папа.

– Ты о чем?

– Это ты ми должна сказать. Я имею в виду, вдобавок прыжков с крыши и возвращения потерянных детей. Надеюсь, ты не поступила в цирк, не усыновила ребенка из Казахстана или типа того?

– Папа, клянусь, тут моя хуй чиста. По крайней мере, пока.

– Что ж, и на том спасибо. А который час? Я не отказался бы выпить.


– Лили, в какой школе твоя милость учишься?

– В небольшом пансионе в Шропшире. Вряд ли о нем кто-либо при случае слышал. Там в основном дебилы-аристократы и представители побочных ветвей румынской королевской семьи.

Мы всемером теснились за обеденным столом в гостиной, притом шестеро из нас прилежно молились в душе, чтоб никому не приспичило в туалет, так как тогда придется возникать и двигать питание ближе к дивану.

– Пансион, значит? Буфеты, полночные вечерка и все такое? Зуб даю, это клево.

– Не совсем. Они закрыли стойка в прошлом году, отчего сколько многие девочки заработали нервную анорексию [8] и, съев «Сникерс», например, с заранее обдуманным намерением вызывали у себя рвоту.

– Мама Лили живет в Сент-Джонс-Вуде, – сообщила я. – Лили побудет со мной парочку дней, чтобы… Чтобы рядышком узнать с родственниками… с другой стороны.

– В нашем городе живет ранее не одно генерация Трейноров, – сказала мама.

– Правда? – заинтересовалась Лили. – А вы их знаете?

– Не то чтобы… – замялась мама.

– А какой у них дом?

– Ну, о таких вещах паче допытывать Лу. – Мамино харя вмиг окаменело. – Это Лу у нас проводила там… постоянно свое время.

Лили самоочевидно ждала продолжения. Папа вопрошающе взглянул на маму:

– Я работаю с мистером Трейнором, управляющим замком.

– Дедушка! – воскликнул дедка и рассмеялся.

Лили посмотрела на него, попозже на меня. Я ответила ей ободряющей улыбкой.

– Все верно, дедуля, – сказала мама. – Он приходится Лили дедушкой. Совсем как ты – Лу. Кому пока что картошки?

– Дедушка, – с довольным видом на полутонах повторила Лили.

– Мы позвоним им и… постоянно расскажем, – предложила я. – Если хочешь, позволено на обратном пути уйти мимо их дома. Чтобы твоя милость взять хоть краем глазищи на него взглянула.

Пока автор обменивались мнениями, моя сестра сидела молча. Лили усадили возле с Томом в слабой надежде на то, что это его дисциплинирует, и так определённый риск, что он заведет объяснение о паразитах в заднем проходе, все же имелся. Трина затаив дыхание следила за Лили. Сестра оказалась сильнее подозрительной, чем мои родители, поверившие во все то, что я им выдала на голубом глазу. И в конце концов задала ми по сию пору те вопросы, что, как запертая птица, стучали у меня в мозгу. Откуда аз многогрешный узнала, что она та, за кого себя выдает? Что ей было надо? И наконец, с чего сие вдруг, про просто-напросто святого, родная мамка захотела, с целью девча осталась со мной?

– И как долго симпатия у тебя пробудет? – насилу-насилу слышно спросила Трина, доколь папаня распинался касательно работ с зазеленевшим дубом.

– Мы это покамест не обсуждали.

Трина состроила гримасу, красноречивей любых слов говорившую, что я форменная идиотка, но ее сие ни в одном глазе не удивляет.

– Трин, она переночевала у меня только двоечка раза. И она до этот поры нимало юная.

– Вот и я о том же. А что твоя милость вместе понимаешь в воспитании детей?

– Она уже не ребенок.

– Она хуже, чем ребенок. Подростки – что твои карапузы, только лишь с переизбытком гормонов. Считают себя хватает взрослыми, с тем творить то, что им заблагорассудится, а здравого смысла – чуть. Она могла вляпаться в самые различные неприятности. Поверить не могу, что ты затеяла эту авантюру.

Я передала сестре соусник:

– Привет, Лу. Ты молодец, что держишь шлейф пистолетом. Поздравляю, что сумела испить чашу текущий злой инцидент. Мне очень по кайфу тебя видеть.

Трина вернула ми солонку и едва слышно сказала:

– Понимаешь, тебе с этим не справиться, так же как… – И тут ее гик затих.

– Так же как с чем?

– Со своей депрессией.

– Нет у меня лажовый депрессии! – огрызнулась я. – Трина, я не в депрессии. Повторяю до сего поры однова для дураков: я не бросалась по течению с крыши дома.

– Ты уже давным-давно хозяйка на себя не похожа. И случилось сие куда как раньше, чем вся сия предание с Уиллом.

– Ну что ми до сей времени сделать, чтоб тебя убедить? Перекувырнуться? Я нашла работу. Хожу на физиотерапию исправить окорок и на занятия пакетный психотерапии засунуть себя мозги. По-моему, я очень инда на ять справляюсь. – Я поняла, что все за столом меня бережно слушают. – Ой, я вовсе забыла самое главное. Лили была там. Она видела, как я упала. Оказывается, это она вызвала «скорую». – (Теперь ко мне были прикованы миропонимание всех членов моей семьи.) – Я… не нарочно прыгнула с крыши. Да-да. Она видела, как я упала. И вызвала «скорую»… Лили, я как раз объясняю своей сестре. Ведь твоя милость была там, при случае пишущий эти строки упала, так? Теперь верите? Я говорила вам, что слышала девчоночий голос. Я еще не совсем сошла с ума. На самом деле возлюбленная безвыездно видела. Я поскользнулась, так?

Лили, продолжая жевать, оторвала глазищи от тарелки. Как только автор сих строк сели за стол, она только и делала, что уписывала еду за обе щеки.

– Угу. Она стопудово не пыталась отделяться с собой.

Папа с мамой переглянулись и посмотрели на меня. Мама облегченно вздохнула, малозаметно перекрестилась и улыбнулась мне. Сестра удивленно вздернула брови, что с ее стороны было равносильно тому, ради доставить ми домашние извинения. У меня инда маленько поднялось настроение.

– Угу. Она просто кое-что выкрикивала в небо. – Лили аффектированно взмахнула вилкой. – Потому в чем дело? была пьяная в стельку.

В комнате повисло неловкое молчание.

– О-о-о… – протянул папа. – Ну тогда все…

– Все хорошо, – закончила за него мама.

– Цыпленок попросту объедение, – сказала Лили. – А можно покамест кусочек?


Мы остались до вечера, постольку-поскольку потому, что каждый раз, как я вскакивала, чтоб распрощаться, родимая впихивала в нас очередную порцию еды, а отчасти потому, что Лили болтала с моими домашними, и это каким-то образом помогало разрядить обстановку. А когда солнцепек из чего явствует нагибаться к горизонту, мы с папой уселись в садике спереди на дому на два шезлонга, которые каким-то по мановению волшебной палочки умудрились насквозь не сгнить за прошлую зиму. Правда, мы с папой все же решили не рисковать и без нужды прибавочный присест не шевелиться.

– А ты знаешь, что твоя сеструшка читает книгу «Женщина-евнух» [9] и какое-то не то под названием «Женская спальня» или вроде того? Она утверждает, что твоя мать – это классический притча угнетенной женщины, а тот факт, что мама с этим не согласна, – еще одно доказательство ее угнетения. Трина пытается заверить маму, что я надо упражняться стряпней и уборкой, ну и вообще, утверждает, примерно ваш покорнейший слуга какой-то чертов дикий человек. Но когда пишущий эти строки осмеливаюсь ей возразить, она начинает говорить, в надежде ваш покорнейший слуга «ограничил близкие привилегии». Ограничил домашние привилегии! А я сказал ей, что я бы с радостью, если бы знал, несравненно ее матка их засунула.

– А у мамы, похоже, все отлично, – заметила я.

Я отхлебнула чая и, услышав, что мама моет посуду, почувствовала воздушный замечание совести.

Папа уныло отвернулся:

– Она уже три недели не брила ноги. Три недели, Лу! Положа руку на сердце, у меня озноб по спине ползут, в некоторых случаях ваш покорнейший слуга в постели неумышленно до них дотрагиваюсь. Я уже двум ночи сплош сплю на диване. Лу, я одного не могу понять. Почему людишки не способны пробавляться тем, что у них есть? Ведь твоя мамашенька была довольна, а значит, и я тоже. Каждый из нас заништяк знает, в чем состоит его роль. Я тот, кому ведется располагать волосатые ноги. Она та, кому как согласно заказу резиновые перчатки. Все проще пареной репы.

В глубине садика Лили учила Тома следовать примеру птичьи голоса с помощью яснополянский мудрец травинки. Том держал травинку большими пальцами, но недостающие четверик передних зуба самоочевидно препятствовали процессу образования звука, потому Том только фыркал и брызгал слюной.

Мы с папой сидели в уютном молчании и слушали, как дети визгливыми криками подражают голосам птиц, дедуся нечто пессимистично насвистывает себя под нос, а соседская псина с убитым видом скулит под закрытой дверью. И я против всякого чаяния поняла, какое сие счастье – опять-таки проявить себя дома.

– А как там поживает мистер Трейнор?

– О-о-о… Великолепно. Представляешь, он снова собирается поделаться отцом!

Памятуя о плачевном состоянии шезлонгов, я осторожно повернулась к папе лицом:

– Да неужели?!

– Но это не миссис Трейнор… Она переехала мгновенно после… ну, ты понимаешь. Он теперь с рыжеволосой женщиной. Ох, запамятовал, как ее зовут.

– Делла, – подсказала я.

– Ага. Она самая. Похоже, они знакомы ранее ахти давно, но, мне кажется, ее беременность для обоих стала неожиданностью. – Папа открыл очередную банку пива. – Теперь возлюбленный хоть выглядит бодрее. По-моему, для него сие как подарок – заразиться нового сына или дочь. Будет на что отвлечься.

В глубине души ми желательно его осудить. Но я заништяк понимала, что после всего делов того, что произошло, мистеру Трейнору никуда не денешься возьми хоть какое-то светлое пежина в жизни. Чтобы кто хочешь ценой выходить из трясины горя.

Они все до нынешний поры вкупе только лишь через меня , не раз говорил ми Уилл.

– А как, по-твоему, он отнесется к Лили?

– Понятия не имею, солнышко, – ответил папочка и, капелька подумав, добавил: – Полагаю, он будет счастлив. Ведь эдак возлюбленный как получит частицу своего сына.

– А как насчет обращение Трейнор?

– Не знаю, солнышко. Я вообще понятки не имею, где она не откладывая живет.

– Лили… адски головоломный ребенок.

Папа разразился веселым смехом:

– Чья бы яловка мычала! Вы с Триной нас с матерью без труда с ума сводили своими поздними гулянками, парнями и любовными трагедиями. Так что тебе хорэ хоть выгодно догадаться однако на собственной шкуре. – Папа отхлебнул пива и снова засмеялся. – Это хорошие новости, дорогая. Я рад, что тебе не придется припухать одной в пустой квартире.

Травинка Томми издала кое-что похожее на птичий крик. Лицо мальчика просветлело, и он ткнул травинкой в небо. Мы с папой ободрительно подняли старшие пальцы.

– Па! – (Он молча повернулся ко мне.) – Ты ведь знаешь, что у меня весь прекрасно, да?

– Знаю, дорогая. – Он дружески толкнул меня плечом. – Но ты, конечно, понимаешь, что это моя работа – беспокоиться за тебя. И я буду бунтовать за тебя до тех пор, ноне не смогу автономно подняться со стула. – Он опасливо покосился на шезлонг. – Что может задаться неизмеримо раньше, чем мне хотелось бы.

Мы уехали вскоре до пяти. Я посмотрела в зеркало заднего вида. Трина – единственная из всей нашей семьи, кто не помахал нам вслед. Она стояла со сложенными на груди руками и, тяжко вытянув шею, провожала нас глазами.


Мы вернулись домой, и Лили мгновенно исчезла на крыше. Я там не была со времени того несчастного случая, убедив себя, что весной хоть не стоит и пытаться, что пожарная лесенка скользкая по прошествии дождя, что вид мертвых растений в горшках пробудит во мне зрение вины, но, положа руку на сердце, повод была в банальном страхе. При одной мысли о том, что надо взмыть на крышу, у меня начинало бедовать сердце; я сразу вспоминала, как уходила из-под ног земля, как неизвестный выдернул из-под меня коврик.

Увидев, что Лили лезет на пожарную лестницу из окна в коридоре, я крикнула ей вслед, что жду ее навыворот сквозь двадцать минут. Но прошло поуже двадцать пятью минут, и я основы беспокоиться. Я выглянула в окно, дай тебе окликнуть Лили, но в ответ услышала лишь только одинаковый шум транспорта. Через тридцатник пятеро минут я, чертыхаясь, полезла на пожарную лестницу.

Было будет жарко, и битумное устилание крыши совершенно плавилось. Снизу доносились звуки и запахи ленивого воскресного вечера: тарахтение редких машин, рок из распахнутых окон, гордая усмешка околачивающихся на углу юнцов, благовония жарящегося на углях мяса. Лили сидела на перевернутом цветочном горшке и смотрела на город. А я стояла, прислонившись задом к баку для воды, не в силах взять верх приступы паники, от случая к случаю Лили ненадежно перегибалась сквозь край.

Нет, мне явно не стоило семо подниматься. Крыша качалась под ногами, кажется дек корабля. Тогда автор этих строк пробралась к заржавевшей железной скамье и тяжело опустилась на нее. Мое тело сохранило видеопамять о том, удивительно это – не двигаться на карнизе, а еще о том, как бесконечно мала разность посредь основательностью материального таблица и зыбкостью нашего существования, как легко нассать финал всему, что измеряется самыми мелкими единицами физических величин, таких как граммы, миллиметры и градусы, и от осознания сего факта волоски у меня на руках встали дыбом, а по загривку потекла тонкая струйка пота.

– Лили, не могла бы твоя милость спуститься вниз?

– Все твои растения засохли. – Она повернулась ко мне и принялась разрывать пожухлые листья с засохшего стебля.

– Естественно. Я не была тогда еще порядком месяцев.

– Ты очень неважнецки сделала, что загубила растения. Это жестоко.

Я бросила на нее внимательный взгляд, решив, что она, наверное, шутит, но, похоже, Лили говорила кардинально серьезно. Она отломала веточку и принялась проходить высохшую сердцевину. Затем опять посмотрела на город внизу:

– А как ты познакомилась с моим папой?

Я ухватилась за угол бака для воды, пытаясь смирить дрожь.

– Подала заявление, предложив домашние служба в качестве сиделки. И меня взяли.

– Несмотря на то, что у тебя не было безличный медицинской подготовки?

– Да.

Лили отшвырнула сухую ветку и задумалась. Затем встала, прошла в дальний прекращение террасы и застыла там, скрестив на груди грабли и расставив ноги, слово в слово как амазонка, только лишь бог тщедушная.

– Он был красивым, да?

Земля опять стала уплыть у меня из-под ног. Нет, время немедленно падший ангел вниз.

– Лили, все. Я больше не могу после этого оставаться.

– А тебе что, точно страшно?

– Просто ваш покорнейший слуга впрямь хочу вниз. Пожалуйста.

Она посмотрела на меня, склонив голову, словно не могла решить, как лучше поступить. Шагнула к краю крыши и подняла ногу, притом эдак медленно, что я успела компенсироваться холодным потом. Затем повернулась ко мне, ухмыльнулась, сунула в зубы сигарету и направилась к пожарной лестнице.

– Не валяй дурака! Ты наверняка сильнее не свалишься. Снаряд в одну воронку вдвое не падает.

– Угу. И тем не менее не стоит ощущать судьбу.

Несколько минут спустя, рано или поздно автор этих строк перед разлукой сумела одолжить себя в руки, мы преодолели двуха марша шаткой пожарной лестницы. А возле окна в коридор мы против всякого чаяния поняла, что у меня не осталось сил, и тяжело опустилась на ступеньку.

Лили сделала старшие глаза, но продолжала выдержано ждать. А когда до нее напоследок дошло, что я не могу пошевелиться, уселась на ступеньку близко со мной. На самом деле наша сестра спустились всего лишь на десять футов, но теперь, в некоторых случаях из окна проглядывался муж коридор, а по бокам были перила, я поняла, что ко мне вернулась жилка окей дышать.

– Я знаю, что тебе поможет. – Лили сунула ми под нос свою самокрутку.

– Ты что, положительно хочешь, дабы моя персона обкурилась? На такой высоте? Надеюсь, ты не забыла, что я еще когда-то падала с крыши?

– Это поможет тебе расслабиться, – сказала Лили, а когда мы твердо отвергла ее предложение, добавила: – Ой, да соглашаться тебе. Ты что, самый корректный лицо во всем Лондоне?

– Я вовсе не из Лондона.

Оглядываясь назад, я сама себя удивлялась. Это ж надо, мной манипулировала какая-то малолетка! Но Лили была похожа на тех в сущности крутых девчонок из моего класса, на которых ми издревле желательно произвести впечатление. Поэтому, заблаговременно нежели возлюбленная успела показать рот, я взяла у нее косячок, боязливо затянулась и постаралась не закашляться, эпизодически у меня запершило в горле.

– Так или иначе, тебе всего делов шестнадцать, – пробормотала я. – Ты не должна сего делать.

Лили перегнулась сквозь перила:

– А ты чувствовала к нему физическое влечение?

– К кому? К твоему папе? Поначалу нет.

– Потому что-то возлюбленный был в инвалидном кресле?

Потому который симпатия был похож на Дэниела Дэй-Льюиса [10] в фильме «Моя левая нога» и пугал меня до мокрых штанов , хотела мы сказать, но было косность врезаться в подробности.

– Нет. Его инвалидное стул волновало меня в последнюю очередь. Он мне не понравился, благодаря тому что что… дьявол был беда сердитым. И агрессивным. Вряд ли не возбраняется догнать физическое желание к такому человеку.

– А я на него похожа? Я нашла его фотоотпечаток в поисковике, но не могу сказать.

– Немного. Цвет волос. Возможно, глаза.

– Мама сказала, что он был по сути красивым. Поэтому и стал настоящим засранцем. Ну, может, не только поэтому. – Лили повернулась ко мне. – Когда ваш покорнейший слуга действую ей на нервы, она всегда жалуется, что я нисколько как он. «Боже мой, ты совсем как Уилл Трейнор!» Она спокон века говорила «Уилл Трейнор». И никогда – «твой отец». Она хотела, ради Урод был моим отцом, пусть бы и ежу понятно, что он ми никто. Похоже, ей кажется, что если симпатия способен беспрестанно твердить, что мы одна семья, то все что-то около и будет.

Я сделала уже одну затяжку, и меня против всякого чаяния повело. Если не считать того вечера в баре в Париже, рано или поздно ваш покорнейший слуга целиком отключилась, я тысячу полет не курила травку. Я почувствовала нарастание менструация к голове, но не поняла, неплохо сие или нет.

– Знаешь, я словила бы большой кайф, если бы знала наверняка, что совершенно аккуратно не навернусь с этой чертовой лестницы.

Лили забрала у меня косячок:

– Блин, Луиза! Почему бы тебе крошечку не развлечься? – Она сделала глубокую затяжку и откинула отдавать голову. – А он говорил тебе, что чувствует? Чувствует на самом деле.

Она снова затянулась и передала самокрутку мне. Травка на нее, кажется, суммарно не действовала.

– Да.

– А вы ссорились?

– Всю дорогу. Но и смеялись тоже.

– А он был в тебя влюблен?

– Влюблен в меня? Сомневаюсь, что здесь кстати вокабула «влюблен».

Я молча шевелила губами, пытаясь выискать нужные слова, которых не было. Ну как объяснить этой девочке, кем были наперсник для друга ты да я с Уиллом? Что я сумела разузнать его инда лучше, чем знала саму себя? И что ни одна душа на свете не понимал и не будет сознавать меня так, как он? Разве возлюбленная может взять хоть на секунду представить, что для меня лишиться Уилла было так на так ранению в самое сердце, напоминающему о себе ноющей болью; пустоте, которую аз многогрешный не в силах заполнить?

Лили уставилась на меня во все глаза.

– Он был в тебя влюблен! Мой папа как следует был в тебя влюблен, – захихикала она.

Это было что-то около глупо, да и само ответ в такого склада степени бестолково употребительно к тому, что действительно происходило в кругу мной и Уиллом, что я, хозяйка того не желая, равным образом захихикала.

– Папа тебя хотел. Умереть не встать! – Она судорожно вздохнула и повернулась ко мне. – Боже мой! Ведь твоя милость могла присутствовать МОЕЙ МАЧЕХОЙ.

Мы посмотрели кореш на друга в притворном ужасе, и это ее требование негаданно превратилось в непреложный факт, ставший самой забавной вещью, которую пишущий сии строки со временем слышали. Я чувствовала, что меня душит смех. Смех, от которого на глаза наворачиваются плач и трясутся плечи. Я хохотала до колик в животе. Стоило ми поглядеть на Лили, как я заходилась в новом приступе истерического смеха. Я полностью отдалась этому безудержному веселью, все же ми поуже давным-давно не было приблизительно смешно.

– А вы занимались сексом?

И этот ее дело вмиг всё-таки испортил.

– Ну хватит! Наш разговор становится странным.

Лили скорчила рожицу:

– Ваши взаимоотношения как и кажутся странными.

– Вовсе нет. Они… Они…

Неожиданно мы поняла, что это поуже перебор. Крыша, расспросы, косячок, книга об Уилле. Мы с Лили что заклинаниями соткали из воздуха его образ. И я который раз увидела его улыбку, почувствовала его личико близко со своим, ежели и ни капельки не была уверена, что действительно сего хочу. Я слегка опустила голову, выбрала для себя точку на террасе на крыше и уставилась на нее вследствие раздвинутые колени. Дыши! – не проронив ни слова велела аз многогрешный себе.

– Луиза?

– Что?

– Скажи, а он всякий раз планировал взять из места в то самое место? В «Дигнитас»?

Я кивнула. Мысленно повторила название, пытаясь затушить набег растущей паники. Вдох. Выдох. Просто дыши.

– А ты пыталась его отговорить?

– Уилл был… упрямым.

– Вы ссорились по вине этого?

– До самого последнего дня, – несладко сглотнула я.

До последнего дня . Почему мы приблизительно сказала? Я закрыла глаза.

А когда сызнова их открыла, то обнаружила, что Лили за мной наблюдает.

– А ты была с ним, в отдельных случаях возлюбленный умер?

Наши ставни встретились. Подростки такие жестокие, подумала я. Для них не существует границ дозволенного. И они нисколько не боятся.

По глазам Лили автор этих строк поняла, что она готовится проучить ближайший вопрос. Но, возможно, она была не такой храброй, как мне казалось.

– Ну а когда твоя милость собираешься раструбить обо мне его родителям? – напоследях спросила она.

У меня закружилась голова.

– На этой неделе. Позвоню на этой неделе.

Она кивнула и поспешно отвернулась, в надежде моя персона не видела выражения ее лица. Медленно вдохнула дым. А потом резким движением швырнула косячок посреди ступеньками пожарной лестницы и, не оглядываясь, влезла от остановка в квартиру. Подождав, доколе обрезки не перестанут дрожать, я последовала за Лили.

Глава 9

Я позвонила во вторник в обеденное время, от случая к случаю через однодневной совместной забастовки французских и немецких авиадиспетчеров погребок фактически опустел. Дождавшись, доколь Рид отправится к оптовикам, я вышла в зону ожидания за последним женским туалетом, хуй таможней, и нашла в телефоне номер, какой-никакой в такой мере и не решилась стереть.

После трех-четырех длинных гудков у меня возникло непреодолимое готовность оказать нажим на кнопку «Сброс». Но затем моя персона услышала дельный визг и узнала знакомую манеру принимать гласные.

– Алло?

– Мистер Трейнор? Это… Лу.

– Лу?

– Луиза Кларк.

Короткое молчание. Я буквально слышала, как при одном всего только упоминании мои имени на него камнепадом обрушиваются воспоминания, и, как ни странно, почувствовала себя виноватой. Последний крата моя особа видела его на похоронах Уилла. Раньше времени постаревший мужчина, слово в слово побежденный горем.

– Луиза. Ну… Боже мой! Это… Как поживаете?

Я немного посторонилась, пропустив Вайолет с ее тележкой. Вайолет кивнула и, поправив свободной рукой ярко-лиловый тюрбан, наградила меня понимающей улыбкой. Я заметила, что ногти у нее разрисованы миниатюрными английскими флагами.

– Очень хорошо. А вы?

– О-о-о, знаете ли… На самом деле как и куда хорошо. Со времени нашей последней встречи дела маленько изменились, но это все… ваша милость понимаете…

Он на время утратил свое привычное добродушие, и я внезапно растерялась. Сделав мудрый вдох, я продолжила:

– Мистер Трейнор, я звоню вас потому, что мне требуется с вами не шутя поговорить.

– Мне казалось, Майкл Лоулер уладил целое финансовые вопросы. – Тон его голоса через силу броско изменился.

– Речь ни возьми каплю не о деньгах. – Я закрыла глаза. – Мистер Трейнор, внове ко мне пришел посетитель, и мне кажется, вам не мешало бы с ним встретиться.

Какая-то подросток стукнула меня по ноге чемоданом на колесиках и пробормотала извинения. Я убрала ногу и отвернулась.

– Мне очень петляво сие сделать, но я хочу проговорить вас одну вещь. У Уилла осталась дочь. Она нагрянула ко мне как гром посредь ясного неба, и ей не терпится с вами встретиться. – (Длинная пауза.) – Мистер Трейнор?

– Простите. Не могли бы ваша сестра подтвердить то, что сейчас сказали?

– У Уилла осталась дочь. Он этого не знал. Ее мать – старуха университетская подружка Уилла, которая в свое момент взяла на себя мужество не ставить его в известность. Его дочь вышла на меня, и теперь симпатия архи хочет повстречаться с вами. Ей шестнадцать. Ее зовут Лили.

– Лили?

– Да. Я говорила с ее матерью, и та, похоже, не врет. Женщина по фамилии Миллер. Таня Миллер.

– Я… Я не помню ее. Но у Уилла была чертова полк подружек. – И снова длинная пауза. Когда мистер Трейнор заговорил, его голос звучал крохотку надтреснуто: – Значит, у Уилла осталась дочь.

– Да. Ваша внучка.

– Вы… вам воистину считаете, что она его дочь?

– Я видела ее матушка и своими ушами слышала все, что та говорила об Уилле, и да, я действительно считаю, что Лили его дочь.

– Ох! Господи господи мой!

Я услышала чей-то заоблачный голос:

– Стивен? Стивен? Ты в порядке?

И опять молчание.

– Мистер Трейнор?

– Извините. Это просто… Я немного…

Я приложила руку ко лбу:

– Понимаю, для вас сие самый истый шок. Простите. Но я не знала, как получше вы сие преподнести. Мне не хотелось бы чисто эдак вставать в вашем доме, если…

– Нет-нет, не извиняйтесь. Чудесные новости! Потрясающие новости! Надо же, внучка!

– Что происходит? Почему твоя милость сидишь в такой странной позе? – Голос человека на заднем фоне звучал озабоченно.

Я поняла, что мистер Тренор прикрыл телефон с гербом рукой:

– Со мной безвыездно в порядке, дорогая. Правда. Через минуту я… тебе по сию пору объясню.

И снова возбужденное перешептывание. После в чем дело? мистер Трейнор возвратился к прерванному разговору, но теперь в его голосе безоговорочно проскальзывали нотки сомнения:

– Луиза?

– Да?

– А вы начисто уверены? Я хочу сказать, что это как-то…

– На все сто, мистер Трейнор. И буду счастлива вы постоянно объяснить. Ей шестнадцать, и она полна жизни, и она… ну, она горит желанием распознать покрупнее о семье, о существовании которой и не подозревала.

– Господи господи мой! Боже мой… Луиза?

– Я еще здесь.

И когда спирт снова-здорово заговорил, я почувствовала, что глаза у меня неожиданно наполнились слезами.

– А как… как мне с ней встретиться? Как нам организовать встречь с… Лили?


Мы отправились тама в следующую субботу. Лили боялась мчаться одна, даже если стоймя об этом не говорила. Она просто заявила, что будет лучше, кабы моя персона хозяйка безвыездно скажу мистеру Трейнору, так как «старикам полегчало отрыть всеобъемлющий язык».

Мы ехали в угнетающей тишине. От волнения, что придется по новой начихать преддверие на флэту Трейноров, меня аж зачаток подташнивать, даже если аз многогрешный не могла истолковать сие своей пассажирке. Лили твердо молчала.

А он тебе поверил?

Да, ответила автор этих строк Лили. Полагаю, что да. Хотя короче умно с ее стороны расслабнуть происхождение на генетический тест, с тем разнести весь сомнения.

Он сам попросил о встрече со мной или это твоя идея?

Но я не помнила. После разговора с мистером Трейнором у меня стоял облако в голове.

А что, кабы ваш покорный слуга обману его ожидания?

Я сомневалась, что он ожидает испить черт знает что такое особенное. Ведь возлюбленный лишь три дня отступать обнаружил, что у него лакомиться внучка.

Лили объявилась у меня в пятницу вечером, ежели и ваш покорнейший слуга ждала ее токмо в субботу утром, но она сказала, что мама на нее не по-детски наехала, а Урод Фрэнсис заявил, что ей давненько час повзрослеть. «И это говорит человек, у которого целая каюта отведена под игрушечную железную дорогу», – сардонически фыркнула Лили.

Я сказала, что она может быть у меня какое количество угодно, но при следующих условиях: а) автор получу удостоверение от ее мамы, что она в курсе ее местонахождения; б) возлюбленная не будет втемную спиртное; в) симпатия не будет смолить в доме. Это означало, что, на срок пишущий эти строки принимала душ, она просто отправлялась в магазинчик Самира путем отвали и болтала с ним, за разговором успевая выгнать сигаретку-другую. Но я решила не придираться по пустякам. Таня Хотон-Миллер только что-нибудь не двадцать минут жаловалась ми по телефону на свою невыносимую жизнь, в частности на совершенно невыносимую Лили, впоследствии четверка раза заподряд повторила, что мне не стоит посылать Лили восвояси точь в точь помощью сороковушка восемь часов, и закончила объяснение токмо тогда, рано или поздно откуда-то с высоты донесся ужасающий грохот, означающий, что дела приняли неприкрыто бузовый оборот. Я ошеломленно держала в руке замолчавший телефон, прислушиваясь, как Лили гремит чем-то на моей маленькой кухне, а незнакомая рок заставляет дрогнуть немногочисленные предметы обстановки гостиной.

Ну ладно, Уилл, в душе обратилась ваш покорный слуга к нему . Если твоя милость в самом деле хотел, с намерением у меня началась новая жизнь, тебе сие удалось.


На следующий с утра до ночи автор вошла в гостевую комнату родить Лили и обнаружила, что она ни держи каплю не спит, а сидит, обхватив коленки рукой, и курит в открытое окно. На кровати высилась возвышенность одежды, личиной Лили перемерила кучу нарядов и все забраковала.

Она сердито зыркнула на меня, словно бы предупреждая, чтоб аз многогрешный не смела шиш говорить. Перед глазами тотчас же возник символ Уилла, который-нибудь сидит, отвернувшись от окна, в своем инвалидном кресле, а взгляд его плен ярости и боли, и у меня перехватило дыхание.

– Мы выезжаем помощью полчаса, – сказала я.


Мы въехали на окраину Стортфолда вблизи одиннадцати. Узенькие улочки города были запружены группами туристов – буква в букву стаи птиц в ярком оперении, – безуспешно бродивших, с путеводителями и мороженым в руках, мимо кафе-бар и сувенирных лавок, где торговали тарелками с изображением замка и календарями, которые по приезде на флэт будут жив не буду похоронены в дальнем углу ящиков комода. Я медленно проехала мимо замка в длинном хвосте экскурсионных автобусов, удивляясь экипировке туристов, не меняющейся из года в год и состоящей из непромокаемых плащей, летних курток и шляп от солнца. В этом году в городе отмечалось пятисотлетие замка, и куда ни посмотришь, вдоль-поперек были постеры с рекламой связанных с этим событием мероприятий: танцоры в народных костюмах, жареная свинина, торжественные мероприятия…

Я припарковалась у парадного входа, почувствовав страшное облегчение, что не пришлось лететь к пристройке, где я провела таково бесчисленно времени с Уиллом. Мы сидели в машине и прислушивались к урчанию мотора. Лили, как я заметила, успела до мяса обгрызть ногти.

– Ты в порядке? – (Она лишь передернула плечами.) – Ну что, тут-то пройдем в дом?

Она уставилась себя под ноги:

– А что, ежели аз многогрешный ему не понравлюсь?

– С чего сие вдруг?

– Я никому не нравлюсь.

– Уверена, ты ошибаешься.

– В школе меня ноль без палочки не любит. А родители спят и видят, ради стряхнуть от меня. – Лили без милосердия впилась зубами в ноготь большого пальца. – Какая нормальная родительница позволит своей дочери проживать в убогой, занюханной квартире какой-то инородный тетки?!

Я откинулась на спинку сиденья и сделала сильный вдох.

– Мистер Трейнор – беда замечательный человек. Я никогда не привезла бы тебя сюда, если бы как например чуточку сомневалась.

– Но если аз многогрешный ему не понравлюсь, мы можем прямо уехать? Типа вона круглым счетом одолжить и свалить.

– Ну конечно.

– Я ведь за единый вздох пойму. Хотя бы по тому, как он полноте на меня смотреть.

– Если понадобится, мы тут же дадим деру.

Она едва приметно улыбнулась, но с явным облегчением.

– Ну ладно, – бросила я, стараясь не показывать, что волнуюсь не меньше ее. – Тогда вперед.


Я стояла на ступеньке и внимательно следила за Лили, а потому сполна забыла о себе. Дверь неторопливо отворилась, и на пороге появился он, все в той же васильковой рубашке, которая была на нем двоечка возраст назад, хоть и с новой, паче короткой стрижкой, к тому дело идет предназначенной для того, дабы умолчать выжимки преждевременного старения, вызванного тяжелым горем. Он открыл рот, будто собирался хоть сколько-нибудь сказать, но забыл, что именно, а потом посмотрел на Лили и уже не отводил от нее глаз.

– Лили?

Она кивнула.

Мистер Трейнор дословно впился в нее взглядом. Никто не шелохнулся. А затем у него задрожали губы, на глаза навернулись слезы, он шагнул будущий и сжал ее в объятиях:

– О моя дорогая! Боже мой! Как я счастлив быть свидетелем тебя! Боже мой!

Его седая умный прижалась к ее светло-каштановой. И у меня безотчётно возникло опасение, что Лили отшатнется, так-таки симпатия воочью не из тех, кто легко подходит на физический контакт. Но, к моему удивлению, она протянула будущий руки, обняла мистера Трейнора за талию и так нерушимо вцепилась в его рубашку, что побелели костяшки пальцев, а потом закрыла глаза, растворившись в его объятиях. И они, старикан и его внучка, казалось, целую долго стояли, застыв на верхней ступеньке.

Затем некто отстранился и заплакал, не скрывая слез.

– Дай мне глянуть на тебя. Дай мне посмотреть.

Лили бросила на меня ошарашенный взгляд, но вид у нее был в открытую довольный.

– Да-да, пока что автор вижу. Боже мой! Это ты! Это ты! Правда, она похожа на него? – повернувшись ко мне, спросил он.

Я молча кивнула.

Лили не отрывала зеницы от мистера Трейнора, вроде пытаясь различить внешний облик своего отца. И они старым порядком стояли, держась за руки.

И только в тот же миг пишущий эти строки поняла, что тоже плачу. Может, потому, что на старом морщинистом лице мистера Трейнора читалось неимоверное смягчение и радость от щедрого подарка судьбы, а может, потому, что нельзя было без слез впялиться на счастье нежданно-негаданно нашедших побратим друга людей. А когда Лили улыбнулась ему мягкой, признательной улыбкой, мои нервы не выдержали и все сомнения про Лили Хотон-Миллер за краткосрочный срок рассеялись.


Прошло не в ёбаный мере двух полет со времени мой последнего посещения сего дома, но с тех пор Гранта-хаус изменился примерно до неузнаваемости. Исчезли огромные антикварные шкафы, шкатулки на отполированных до блеска столах красного дерева, тяжелые портьеры. И уже с первого взгляда на расплывшуюся фигуру Деллы Лейтон становилось понятно, отколе такие перемены. Да, кое-где пока что стояли предметы старинной обстановки, но все повсюду сверкало яркими красками или было девственно-белым: и новые занавески фирмы «Сандерсон» цвета яичного желтка, и пастельные ковры на старых деревянных полах, и современные эстампы в простых рамах. Делла шла архи медленно, смех на ее лице была чуть настороженной, ровно приклеенной. А когда Делла приблизилась, я невольно попятилась. Меня шокировал лицо не таясь беременной женщины, с ее грузным веточка и почти непристойным изгибом живота.

– Привет. Вы, должно быть, Луиза. Очень благостно познакомиться.

Ее пышные рыжие волосоньки были сколоты на макушке, рукава бледно-голубой льняной блузки закатаны над распухшими запястьями. Мне бросилось в глаза огромное бриллиантовое обручалка на безымянном пальце, и я почувствовала возможный впрыскивание в сердце, представив, вона пришлось в свете всех сих событий бедной госпожа Трейнор.

– Мои поздравления, – сказала я, кивнув на живот Деллы.

Я хотела прибавить что-то еще, но не знала, удобно ли произносить женщине на последнем сроке беременности, что она «большая», «не слишком большая», «аккуратненькая», «цветущая», или употребить произвольный новый эвфемизм, какой используют для маскировки того, что буквально вертится на кончике языка, а именно: «Черт возьми!»

– Благодарю. Это стало для нас сюрпризом. Но приятным сюрпризом, – ответила Делла и поспешно перевела представление с меня на мистера Трейнора и Лили.

Мистер Трейнор, поглаживая руку внучки, рассказывал ей о доме, переходившем в их семье из поколения в поколение.

– Кто-нибудь хочет чая? – спросила Делла. Ей пришлось создать вновь кровный вопрос, ввиду сии пара были таково увлечены союзник другом, что ничего не слышали и не видели вокруг. – Стивен? Чаю?

– Чудесно, дорогая. Спасибо. Лили, ты пьешь чай?

– А можно мне, пожалуйста, сока? Или воды? – улыбнулась Лили.

– Я вам помогу, – сказала автор этих строк Делле.

Тем временем мистер Трейнор, взяв Лили под ручку, знакомил ее с портретами предков на стене, всю дорогу повторяя, что у нее нюхалка совершенно как у того, а цвет волос – как у этой.

Делла посмотрела в их сторону, и мне показалось, что я заметила перепуг в ее глазах. Она перехватила мои представление и, смутившись, наградила меня бодрой улыбкой:

– Очень подкупающе с вашей стороны. Спасибо.

Мы поставили на стол молоко, московад и заварочный чайник, осторожный кружа по кухне вкруг товарищ друга и обмениваясь вежливыми репликами относительно печенья. Делле было горестно наклоняться, и я достала из буфета чашки, выставив их на рабочую поверхность. Новые чашки, как я успела заметить. Современные, с геометрическим рисунком. Полная полярность старинному фарфору в цветочек, с изображением трав и латинскими названиями, которому отдавала избрание предшественница Деллы. Похоже, все следы тридцативосьмилетнего пребывания обращение Трейнор в этом доме были результативно и безжалостно уничтожены.

– Дом выглядит куда мило, – заметила я. – Но по-другому.

– Да. После развода Стивен был вынужден уступить бóльшую кусок мебели. Поэтому нам пришлось вписать есть такие изменения в интерьер. – Она потянулась за банкой с чаем. – Он лишился фамильных вещей, передававшихся из поколения в поколение. Конечно, она заграбастала все, что смогла.

Делла бросила в мою сторону бойкий взгляд, кажется пытаясь понять, можно ли сделать в долг меня в союзники.

– Я не разговаривала с миссис… с Камиллой с тех пор, как Уилл… – начала я, но, почувствовав себя в некотором роде предательницей, решила не продолжать.

– Итак, Стивен сказал, что эта дев`онька легко возникла у вас на пороге. – На лице Деллы застыла вежливая улыбка.

– Да. Это показалось ми капельку странным. Но я познакомилась с ее мамой, и та вполне точно… ну, какое-то момент была бог близка с Уиллом.

Делла встала с места, вцепившись за поясницу, и занялась чайником. Мама говорила, что Делла возглавляла небольшую адвокатскую контору в соседнем городе. Остается всего лишь разинуть рот на женщину, которая до тридцати полет не сумела истощиться замуж , – чванливо сказала мамусечка и, бросив на меня стремительный взгляд, быстро поправилась: – До сорока. Я имела в виду до сорока.

– А как вы считаете, что ей нужно?

– Простите?

– Как вы считаете, что ей нужно? Этой девочке.

Из коридора доносился бас Лили, она с детской непосредственностью задавала вопросы, и мне вдруг, как ни странно, захотелось ее защитить.

– Не думаю, что ей черт знает что нужно. Она только без дальних слов обнаружила, что у нее был отец, о котором симпатия не знала, и теперь хочет стусоваться рядом с его семьей. С ее семьей.

Делла, нагрев заварной чайник, вылила из него воду и ложечкой отмерила чайные листья (она их положила с горкой, нисколько как в свое срок госпожа Трейнор). Затем медленно, с целью не ошпариться, налила в чайник кипяток.

– Мы со Стивеном архи издавна любим побратим друга. И последний година или около того оказался для него зверски тяжелым. И ему будет… – альфа и омега Делла, не глядя на меня, – короче весть нелегко, коли Лили таково или иначе осложнит его жизнь.

– Сомневаюсь, что Лили так например однажды осложнит его или вашу жизнь, – с величайшими предосторожностями сказала я. – Но у меня отсутствует ни малейших сомнений в том, что девочка имеет полное прерогатива закадрить со своим родным дедушкой.

– Конечно, – торопко отозвалась Делла, сызнова приклеив на лицо улыбку.

И я в одно мгновение поняла, что не прошла проверку на вшивость, а также то, что мне, в сущности, наплевать.

Делла пока что в один из дней проверила поднос, взяла его с кухонного стола и, согласившись на мое фраза помочь ей отнести торт и заварочный чайник, направилась с подносом в гостиную.


– Луиза, как поживаете?

Мистер Трейнор откинулся на спинку кресла, широкая вино осветила его помятое лицо. За чаем симпатия беседовал в основном с Лили, расспрашивая ее о матери, о том, где она живет, какие предметы изучает (мы, естественно, не стали бубнить ему о проблемах со школой), что она в большинстве случаев любит: плодовый торт или шоколад (Шоколад? Надо же, я тоже!), инбирь (нет), крикет (не очень – ну с этим необходимо нечто делать!). Все, что он увидел и услышал, до конца развеяло его сомнения. И похоже, даже если если бы Лили сообщила, что ее мать – бразильская стриптизерша, при таком раскладе сие ни в коей мере не смутило бы мистера Трейнора.

Я заметила, что во время разговора дьявол воровски рассматривает образина Лили в профиль, ровно пытаясь различить в нем внешний облик Уилла. А время от времени мистер Трейнор впадал в печальную задумчивость. Я понимала: он думал о том же, что и я, и ему было грустно, что его сыну не суждено было разузнать о существовании дочери. Но затем мистер Трейнор брал себя в руки, ажно на волоске очевидно расправлял закорки и снова начинал охоче улыбаться.

Он прогулялся с Лили по окрестностям замка, по возвращении с восторгом сообщив, что Лили собственными силами выбралась из лабиринта. «С первой же попытки! Должно быть, это у нее генетическое». А Лили беспричинно всеобъемлюще улыбалась, что у нее безусловно ранее болели щеки.

– Луиза, а как дела у вас?

– Спасибо, ахти хорошо.

– А вы старым порядком работаете… сиделкой?

– Нет. Я… автор этих строк маленько поездила по миру, а теперь работаю в аэропорту.

– О! Замечательно! Надеюсь, в «Бритиш эруэйз»?

Я почувствовала, что краснею.

– Нет.

– А… Значит, вы менеджер?

– Я работаю в баре. В аэропорту.

Мистер Трейнор на секунду замялся, а затем авторитетно кивнул:

– Людям ввек нужны бары. Особенно в аэропортах. Я сам до полетом большей частью выпиваю парный виски. Да, дорогая?

– Да, выпиваешь, – подтвердила Делла.

– И полагаю, это очень увлекательно – весь круг табель следить, как люди улетают и прилетают. Очень волнительно.

– У меня на повестке дня… иные вещи.

– Конечно, другие. Хорошо. Хорошо…

В разговоре возникла короткая пауза.

– А когда обязан народиться ребеночек? – поспешила моя персона заменить тему.

– В следующем месяце, – ответила Делла, горделиво положив растопырки на живот. – Это девочка.

– Чудесно. А как вы собираетесь ее назвать?

Они многозначительно переглянулись. Они наверняка ранее выбрали имя, но не хотели об этом говорить, ради не сглазить.

– О… автор сих строк до этих пор не знаем.

– Такое странное чувство. Снова начинать отцом в моем возрасте. Даже хоть головой об стену бейся себя представить. Менять подгузники, и вообще. – Он посмотрел на Деллу и поспешно добавил: – Но это великолепно. Я счастливчик. Мы с тобой и оный и другой счастливчики. Правда, Делла?

Она только не говоря ни слова улыбнулась.

– А как поживает Джорджина?

Пожалуй, из всех исключительно моя персона заметила, что у мистера Трейнора вытянулось лицо.

– О, прекрасно. Видите ли, она по-прежнему в Австралии.

– Хорошо.

– Она приезжала до некоторой степени месяцев назад… Но… в основном была со своей матерью. Ей было беда некогда.

– Ну конечно.

– Думаю, у нее появился бойфренд. Мне точно некоторый говорил, что у нее глотать бойфренд. Так что… сие чудесно.

Делла ласково дотронулась до его руки.

– А кто такая Джорджина? – с набитым ртом спросила Лили.

– Младшая монахиня Уилла, – повернулся к ней мистер Трейнор. – Твоя тетя! Да! На самом деле автор этих строк днесь около уверен, что в твоем возрасте симпатия была бог похожа на тебя.

– А у вас убирать ее фотография?

– Постараюсь раскопать для тебя какую-нибудь. – Мистер Трейнор задумчиво потер висок. – Никак не могу вспомнить, несравнимо автор сих строк задевали ее выпускную фотографию.

– У тебя в кабинете, – сказала Делла. – Сиди, дорогой. Я сейчас принесу. Мне полезно двигаться. – Она поднялась с дивана и, опасно ступая, вышла из комнаты.

Лили увязалась за ней:

– Хочу глянуть на остальные фотки. Интересно посмотреть, на кого аз многогрешный похожа.

Мистер Трейнор с улыбкой проводил их взглядом. Мы сидели и молча прихлебывали чай. Затем некто повернулся ко мне:

– А вы с ней еще… не связывались? С Камиллой?

– Я не знаю, где она живет. А вы не могли бы отдать ми ее адрес? Лили хотела перезнакомиться и с ней тоже.

– У нее не откладывая трудное время. По крайней мере, Джорджина эдак говорит. Мы ведь с ней внятно и не объяснились. Все очень осложнилось из-за… – Он едва достопримечательно кивнул на дверь и непроизвольно вздохнул.

– Может, вы сами ей сообщите? О Лили?

– Ой нет! Ой… нет. Не уверен, что она захочет… – Мистер Трейнор измученно потер лоб. – Будет лучше, буде сие сделаете вы. – Он написал на клочке бумаги адресок и с виноватой улыбкой протянул ми бумажку. – Это довольно издали отсюда. Она хотела обначить новую жизнь. Передайте ей от меня наилучшие пожелания, хорошо? Так странно… учитывая до сей времени обстоятельства, в конце концов обрести внучку. – Он немного понизил голос. – Забавно, но Камилла – одиночный человек, с него это станется понять, что я немедленно чувствую.

Будь на месте мистера Трейнора первый встречный другой породы человек, я непременно его обняла бы. Но ведь пишущий сии строки ведь англичане, да и вообще, в старину спирт был в каком-то смысле моим работодателем, и поэтому пишущий сии строки всего-навсего обменялись смущенными улыбками. И оба почувствовали себя не в своей тарелке.

Мистер Трейнор расправил плечи:

– И все же. Я действительно счастливчик. Новая проживание в моем-то возрасте! Не уверен, что я сие заслужил.

– Сомневаюсь, что счастье – не что-то иное та вещь, которую не запрещается заслужить.

– А как вы сами-то? Я знаю, что вы… обожали Уилла.

– Он действительно был яркой личностью.

Я покачала головой, пустословие застряли комом в горле. Когда автор этих строк перед разлукой взяла себя в руки, то обнаружила, что мистер Трейнор продолжает проницательно на меня смотреть.

– Луиза, он был создан для того, чтоб населять на полную катушку. Но вы и так знаете.

– Выходит, в этом целое дело, да?

– Просто у него сие получалось лучше, чем у нас, – вздохнул мистер Трейнор. – Луиза, чем свет или поздно ваша милость смиритесь. Мы все смиримся. Так или иначе.

Тем временем вернувшаяся в гостиную Делла принялась демонстративно насчитывать на поднос чашки. Я восприняла сие как намек, что хорошенького понемножку.

– Думаю, нам уже период уходить, – поднявшись, сказала автор этих строк Лили, которая вошла вослед за Деллой, держа в руках фотографию в рамке.

– Она ведь и впрямь похожа на меня, да? Вы не находите, что у нас одного сукна епанча глаза? Интересно, а она захочет со мной поговорить? У нее принимать имейл?

– Не сомневаюсь, что захочет, – успокоил ее мистер Трейнор. – Но, Лили, кабы не возражаешь, в первую очередь ваш покорнейший слуга самовольно с ней поговорю. Такую фантастическую обновка необходимо один раз переварить. Лучше вручить ей небольшую толику дней, чтоб втянуться к этой мысли.

– Ну ладно. А когда моя особа смогу приехать, с намерением погостить?

Справа от меня звякнула чашка, которую еле-еле не уронила Делла. Наклонившись над подносом, Делла дрожащими руками поставила ее на место.

– Погостить? – Мистер Трейнор даже если вытянул шею, можно представить сомневаясь, что не ослышался.

– Ну, ты же выше- дедушка. Вот я и подумала, что могу истаскаться в этом месте до конца лета. Чтобы кайфовей тебя узнать. Нам ведь нужно столько общей сложности наверстать, да? – Ее лицо пылало от радостного возбуждения.

Мистер Трейнор покосился на Деллу, и от ее взгляда языкоблудие застряли у него в горле.

– Мы бы с радостью тебя приняли, – держа меджмеи накануне собой, ровным тоном сказала Делла. – Но сейчас у нас впереди несть дел.

– Видишь ли, у Деллы сие главный ребенок. Думаю, она хотела бы…

– Побыть капельку в кругу семьи. Со Стивеном. И ребеночком.

– Я могла бы помочь. Я отлично управляюсь с младенцами, – не сдавалась Лили. – Я присматривала за братьями, от случая к случаю те исключительно родились. А они были ужасными. Просто жуткими младенцами. Орали не переставая.

Мистер Трейнор по новой посмотрел на Деллу.

– Лили, дорогая, не сомневаюсь, что ты замечательно справишься, – начал он. – Просто неотложно не самое подходящее время.

– Но у вас же гора комнат. Я вполне могла бы побывать в одной из гостевых. Вы меня не увидите и не услышите. И вообще, я могла бы помочь с подгузниками и прочими делами, и я могла бы насидеться с ребеночком, а вас отпустить погулять. Я могла бы просто… – Лили одновременно прервала частный речуга и медленно перевела штифты с мистера Трейнора на Деллу, а потом на меня.

– Лили… – начала я, неуместно переминаясь с ноги на ногу вблизи двери.

– Я вам на этом месте не нужна.

Стивен Трейнор нашел стадия вперед, дабы возложить руку ей на плечо.

– Лили, дорогая. Это не то, что ты…

Она резко отпрянула:

– Вам нравится соображение обзавестись уж готовую внучку, но на самом деле ваша сестра не хотите допустить меня в свою жизнь. Вам нужна… Вам нужна… чуть посетительница.

– Лили, легко теперь сие неуместно, – вмешалась в разговор Делла. – Знаешь… ваш покорнейший слуга аспидски долготно ждала Стивена, твоего дедушку, и теперь сие время… время, которое пишущий сии строки сможем утвердить с нашей малышкой… для нас бесценно.

– А я, значит, нет.

– Ты нас не так поняла. – Мистер Трейнор опять-таки попытался подступить к Лили.

Она его оттолкнула:

– Господи, вы все одинаковые! Вы, с вашими идеальными маленькими семьями, где нет места другим. Для меня вместе нигде блистает своим отсутствием места.

– Ой, только вишь сего не надо. Давай не будем драматизировать, – сказала Делла.

– Да пошла ты! – просто-напросто выплюнула Лили.

Делла отпрянула, а Лили стойком на глазах удивленного мистера Трейнора метко развернулась и выскочила из комнаты. Я оставила их одних в звенящей тишине гостиной и побежала вдогонку за Лили.

Глава 10

Я послала имейл Натану и получила ответ.


Лу, ты что, подсела на сильнодействующие лекарства? Какого хрена?


Тогда мы отправила ему следующий имейл, с некоторыми подробностями, и к Натану, похоже, вернулась его обычная невозмутимость.


Вот белоголовый пес! До сих пор продолжает удивлять. А?


Два дня от Лили не было ни слуху ни духу. Я, конечно, беспокоилась, но в глубине души была пусть даже рада надергать временную передышку. И гадала, а что, ежели теперь, когда-никогда ее иллюзии условно семьи Уилла разрушены, она сможет уставить мосты со своей собственной? И позвонит ли ей мистер Трейнор, воеже однажды сгладить неловкость? И вообще, где сейчас обретается Лили и связано ли ее за глазами с тем парнем, что выслеживал ее вразрез мои дома? Было в том парне несколько настораживающее, так же как и в уклончивых ответах Лили, в отдельных случаях ваш покорный слуга начинала о нем спрашивать.

А еще моя персона бог не обидел думала о Сэме и жалела, что тогда умчалась от него как полоумная. Оглядываясь назад, я понимала, что со стороны сие выглядело, уветливо сказать, странно. Наверняка моя персона показалась ему опасной сумасбродкой, вопреки на все мои старания утвердить его в обратном. И я ультимативно решила, что если сызнова единожды увижу его затем занятий нашей психгруппы, то просто скажу «привет» и улыбнусь спокойной загадочной улыбкой уравновешенного человека.

Моя работа шла ни шатко ни валко. В баре появилась новенькая по имени Вера, суровая барышня из Литвы, которая выполняла домашние роль с мрачной полуулыбкой, что подозревая, что где-то рукой подать сбросили радиоактивную бомбу и скоро цепочка дойдет до нас. Всех мужчин Вераша называла «грязными, грязными животными», истина лишь нет-нет да и ее не слышал Ричард.

А Ричард, в свою очередь, нынче каждое утро устраивал беседы для усиления «мотивации», позже которых нам надлежало вскидывать сжатую в кулак руку и орать «ДА!», при этом мои вычурный накладка безлетно съезжал набок, по прошествии в чем дело? удар без промаха делал старшие глаза, что настоящий неустойка свидетельствовал о каких-то моих личных качествах, а вовсе не о том, как неудобно переносить на голове плохо приведенный найлоновый парик. Кстати, Верин накладка сидел на ней как влитой. Должно быть, боялся навалиться по вине страха под хозяйкой.

И вот, возвратясь до дому в дальнейшем тоскливого рабочего дня, я залезла в Интернет, с тем разнюхать о подростковых проблемах и, таким образом, понять, можно ли как например раз как-то поправить разряд задним числом неудачного уик-энда. Но вся уведомление была удивительно о гормональных вспышках, и ни слова о том, как помочь адаптироваться шестнадцатилетней девочке, которая с горем пополам успела узнать с семьей своего покойного биологического отца-квадраплегика. В половине десятого моя особа перед разлукой сдалась, оглядела спальню с нераспакованными коробками, где по-прежнему хранилась добрая благоверный мои гардероба, а затем, дав себе твердое подписка в ближайшее момент упразднять беспорядок и даже почитай поверив в это, легла спать.


Проснулась ваш покорный слуга в половине третьего утра оттого, что кто-то ломился во входную дверь.

Полусонная, я вылезла из кровати, схватила швабру и, холодея от ужаса, посмотрела в глазок.

– Я сейчас вызову полицию! – заорала я. – Что вам надо?

– Это Лили. Эй!

Когда пишущий эти строки открыла дверь, Лили со смехом ввалилась в прихожую, от кончика носа до кончика хвоста прокуренная, с размазавшейся округ зеницы тушью.

Запахнув халат, я закрыла за ней дверь:

– Господи, Лили! Сейчас сделано глубокая ночь.

– Как насчет того, ради потанцевать? Думаю, мы вполне можем потанцевать. Обожаю танцы. Хотя деяние положительно в другом. Я действительно люблю танцевать, но я после этого не потому. Мама не пускает меня домой. Они сменили замки. Нет, ты можешь себя сие представить?!

Меня эдак и подмывало сказать, что, как ни странно, могу, затем что ми в шесть утра появляться на работу.

– Она даже не открыла ми эту дурацкую дверь, – с размаху врезавшись в стенку, пожаловалась Лили. – Стояла и орала на меня помощью щелка в почтовом ящике. Словно мы какая-то… шлоебень подзаборная. Поэтому… – Она потерла лицо. – Пожалуй, я останусь у тебя. Можем потанцевать…

Она протиснулась мимо меня, по дороге уронив ключи на пол, подошла к музыкальному центру и врубила музыку на полную мощность. Я собралась было сократить звук, но она схватила меня за руку:

– Луиза, ну-кася потанцуем! Тебе желательно проштудировать пару движений! Нельзя взяться однако времена экий унылой! Расслабься! Ну давай!

Я вырвала руку, страстно нашарила кнопку громкости, и очень вовремя, так как соседи внизу еще начали фанатично стучать. А когда автор этих строк повернулась, Лили сделано исчезла в гостевой комнате, где, покачнувшись, рухнула в фас ниже на раскладушку.

– Господи! Какая жуткая кровать!

– Лили?.. Лили? Ради общем святого, ты не можешь прикатить и уходить в некоторых случаях вздумается.

– Я буквально на минуточку, – услышала ваш покорный слуга приглушенное бормотание. – Только передохну. А затем моя особа пойду танцевать. Мы пойдем танцевать.

– Лили, мне с утра на работу.

– Луиза, я тебя люблю. Я тебе еще говорила? Реально люблю. Ты единственная, кто…

– Ты не можешь вишь приближенно прибегать и заваливаться…

– Мм… Сон в стиле диско… – промычала симпатия и осталась болеть неподвижно.

Я тронула ее за плечо:

– Лили?.. Лили?

Но в ответ услышала как только легкое похрапывание.

Подождав пару минут, я со вздохом стянула с Лили замызганные кеды, перевернула ее на бок, вынула весь из карманов (сигареты, мобильник, измятую пятерку) и отнесла к себе в комнату. А затем, уже окончательно проснувшись, хоть на часах было три ночи, уселась на стул около Лили и стала следить, с намерением та, не дай бог, не задохнулась.

Волосы Лили рассыпались по плечам, а ее моська во сне было потрясно спокойным, на нем точно бы отпечаталась сердитая складочка посредь бровей, что в сочетании с застывшей безумной улыбкой было химерно прекрасно. И как ни бесило меня ее поведение, я поняла, что не могу продолжительно на нее сердиться. Бедная девчурка поистине получила горестный оплеуха в это воскресенье. Лили была моей полной противоположностью. Она не лелеяла свою одонтагра и не держала ее в себе. Нет, она давала волю своим чувствам, напивалась и делала Жизнедавец знает что, лишь бы приказать себя скорее забыть. До этого момента автор ажно не подозревала, до чего же возлюбленная похожа на своего отца.

Уилл, а как бы твоя милость поступил на моем месте?  – внутренне спросила я его.

В свое минута пишущий эти строки не смогла помочь ему и вот сегодня не знала, как помочь ей. Не знала, как все наладить.

Я вспомнила стихи сестры. Ты ведь понимаешь, что не справишься сама. И в этот дорассветный время аз многогрешный на миг возненавидела ее за то, что она, как всегда, оказалась права.


Следующие порядком недель Лили чуть ли не через число заявлялась меня навестить. И я вовеки не знала, какую Лили на сей разок увижу: аномально жизнерадостную, требующую, воеже моя особа пошла с ней в ресторан, или взглянула на роскошную кошку на заборе, или потанцевала за компанию под музыку какой-то группы, которую симпатия лишь в чем дело? для себя открыла; либо подавленную, с настороженным взглядом, не проронив слова идущую прямым ходом в гостиную, дабы обрушиться на диван и включить телевизор. Иногда возлюбленная задавала на первый созерцание случайные вопросы об Уилле. Какие передачи дьявол смотрел? (Он практически не смотрел телевизор. Он предпочитал фильмы.) Какой его любезный фрукт? (Виноград без косточек. Красный.) Когда автор этих строк в последний однажды видела его смеющимся? (Он редко смеялся. Но его улыбка… Ее невозможно забыть. Блеск ровных белых зубов, морщинки в уголках глаз.) И я отроду не знала, устраивают ли ее мои ответы.

И примерно каждые десятеро дней автор видела пьяную Лили или того куда ему до (я ввек порядком не знала), которая, не обращая внимания на мои протесты и лишая меня законного сна, на заре барабанила в дверь, ковыляла, с размазанной по щекам тушью и босиком (туфли симпатия успевала приблизительно посеять), в гостевую комнату, падала на раскладушку и вырубалась, а утром, когда-когда ми период было укатить на работу, ультимативно отказывалась просыпаться.

Похоже, у нее было положительно недостаточно друзей, а увлечений не было вовсе. Она могла как ни в чем не бывало превратиться к любому прохожему на улице, так чтобы с непрошибаемой уверенностью избалованного ребенка поканючить его об одолжении. Но дома в жизнь не не подходила к телефону и свято верила, что она никому не нравится.

Я знала, что занятий в большинстве частных школ в летнее время нет, а потому поинтересовалась, где она ночует в те дни, когда-когда не появляется ни у меня, ни у матери, и после короткой паузы возлюбленная ответила: «У Мартина». А когда мы политично спросила, можно ли окрестить Мартина ее бойфрендом, она, как все подростки, скорчила рожу, что моя особа сказала не только глупость, но и фу какую мерзость.

Иногда возлюбленная сердилась, когда грубила. Но я не находила в себе моральных сил ее оттолкнуть. У меня создалось ощущение, что для Лили, при всем ее беспорядочном поведении, моя квартира нечленораздельно благодаря тому стала чем-то может статься прибежища. И я поймала себя на том, что ищу ключи к разгадке этой тайны: проверяла ее интертелефон на предмет сообщений (заблокирован на пин-код), карманы на предмет наркотиков (ничего, даже если не считать того косячка), а однажды, эпизодически симпатия явилась ко мне пьяная и заплаканная, проследила из окна за машиной, стоявшей вблизи мои в родных местах и сигналившей добрые три четверти часа, непостоянно безраздельно из соседей не спустился наверх и не треснул кулаком по стеклу с такой силой, что нахалу в автомобиле пришлось сдаться и уехать ни с чем.

– Лили, я, конечно, тебя не осуждаю. Но, по-моему, это не самая хорошая идея – упиваться до невменяемого состояния, – когда-то утром, заваривая нам кофе, сказала я.

Лили пока что проводила со мной столько времени, что мне пришлось переместить коррективы в свой облик жизни: я покупала пищевые продукты на двоих, убирала чужеродный мусор, два раза в день делала горячие ром и старалась не забывать закрывать янус в ванную, дабы не слышать пронзительных воплей: Боже мой! Какой ужас!

– Нет, осуждаешь. Как еще прикажешь смекать твои болтовня касательно того, что «это не самая хорошая идея»?

– Я серьезно.

– Разве ваш покорнейший слуга учу тебя жить? Разве мы говорю тебе, что у тебя депрессивная пристанище и ты одеваешься как человек, утративший участие к жизни, если, конечно, ты не хромоногая порнушница-пикси [11] , что, честное слово, не мудрствуя лукаво отвратительно. Разве пишущий эти строки к тебе лезу? Да? Нет. Я вообще молчу в тряпочку, так что сгинь от меня.

И тогда ми внезапно захотелось ей рассказать. Рассказать, что со мной стряслось девять полет назад, в ту ночь, если ваш покорный слуга выпила лишнего, и как сестра на рассвете вела меня домой, босую и плачущую. Но Лили, несомненно, отнеслась бы к моей истории с тем же детским презрением, с каким симпатия относилась ко всем моим откровениям, да и вообще, я смогла выявиться всего-навсего одному человеку. Но его свыше недостает с нами.

– Просто пакость зажигать меня посредь ночи. Мне на работу безвременно вставать.

– Дай мне ключ. Тогда автор не буду тебя будить, будто нет?

Ее победная смех меня доконала. Ослепительная и настолько похожая на улыбку Уилла, что я, хозяйка того не желая, дала ключ.

И, делая это, я прекрасно понимала, что сейчас сказала бы моя сестра.


Я уже вдвое успела потолковать с мистером Трейнором. Он хотел узнать, все ли неплохо у Лили, и волновался за ее будущее.

– Мне кажется, она определенно куда одаренная девочка. И бросить школу в шестнадцать полет не самая хорошая идея. А что по этому поводу будто бы ее родители?

– Похоже, они вообще бессчетно не говорят.

– Может, мне стоит с ними побеседовать? Как вам кажется, ей понадобятся деньга для поступления в университет? Из-за развода у меня не долго думая из чего можно заключить крохотку горше со свободными средствами, но Уилл оставил маленько денег. И мне кажется, мы можем обнаружить им… хорошее применение. – Он немного понизил голос. – Однако с нашей стороны было бы трезво лично теперь околесица не говорить Делле. Боюсь, она может меня ошибочно понять.

Я не была до конца уверена, способна ли возлюбленная не насчет частностей его по правилам понять, вследствие чего в знак согласия только лишь кое-что промычала.

– Луиза, как вам кажется, мне удастся уластить Лили паки меня навестить? Она не выходит у меня из головы. И мне бы желательно постараться снова раз. Уверен, Делла полноте только лишь рада закадрить с ней поближе.

Я вспомнила вид лица Деллы, в отдельных случаях пишущий сии строки ходили кругом ага вблизи на кухне, и у меня, естественно, возник вопрос: мистер Трейнор воистину так слеп или он без затей отпетый оптимист?

– Хорошо, я попробую, – пообещала я.


Когда твоя милость остаешься одна в городе в жаркий июльский уик-энд, то начинаешь капли поперек проникаться тишину своей квартиры. Моя смена закончилась рано, в четыре часа, и в пять моя особа сейчас была дома, усталая и измученная; правда, меня согревала понятие о том, что я малость часов побуду в полном одиночестве. Я приняла душ, съела слово и залезла в Интернет рассмотреть имеющиеся вакансии с заработной платой повыше минимальной или хотя бы с нормированным рабочим днем, а затем, открыв всё-таки окна в гостиной в надежде на спасительный ветерок, села на диван и стала прислушиваться просачивающиеся в теплый круг звуки большого города.

В общем, я была более-менее довольна своей жизнью. Встречи нашей группы психологической поддержки помогли ми постигнуть беда важную вещь: приходится знать млеть радостью аж тому малому, что у тебя есть. Я была здорова. У меня имелась какая-никакая, но перспектива. У меня опять была семья. Я работала. И если ми приблизительно и не удалось привыкать со смертью Уилла, то, по крайней мере, я перестала жительствовать под ее знаком.

И все же.

В вечера словно этого, от случая к случаю на улицах было да что такое? ты гуляющих парочек, а из пабов выходили веселые компании, планирующие совместные ужины и различные увеселительные мероприятия почитай похода в клуб, у меня начинало ненормально распускать нюни сердце, а в душе рождалось странное первобытное чувство, которое можно подумать говорило, что я не долго думая не там, где мне подобает быть, и потому упускаю бог знает что важное.

И я как никогда живо ощущала, что оказалась за бортом жизни.

Я немного прибралась в квартире, постирала униформу, включила, а потом выключила телевизор. И вот если моя персона еще азы полегоньку втекать в мрачное уныние, врасплох загудел домофон. Я поднялась и устало взяла трубку. Наверняка сие почтовый фельдъегерь ждет дальнейших инструкций или разносчик гавайской пиццы перепутал адрес. Я услышала неопределенно сильный мужчинский голос:

– Луиза?

– Кто это? – спросила я, хоть бы приёмом узнала незваного гостя.

– Сэм. Сэм со «скорой». Я как раз проезжал мимо с работы и просто… Ну… твоя милость в тот встреча что-то около бурно убежала… И я хотел узнать, все ли у тебя в порядке.

– Спустя столько времени? Меня ранее полностью могли закусать голодные кошки.

– Ну, насколько пишущий эти строки понимаю, все же не съели.

– Просто у меня несть кошки. – (Короткая пауза.) – Но я в порядке, Сэм со «скорой». Спасибо.

– Прекрасно… Рад это слышать.

Я попыталась высмотреть его на экране с черно-белым зернистым изображением. Сегодня на Сэме была кожаная косуха, а не обычная модель парамедика, он стоял, упершись рукой в стенку, минута от времени поглядывая на дорогу. Я увидела, что он безотрадно покачал головой, и это заставило меня удлинить разговор.

– Ну и чего твоя милость добиваешься?

– Да так, сносно особенного. В основном бесплодно пытаюсь править с кем-то беседу сквозь домофон.

Я рассмеялась, пожалуй, чересчур охотно. И слишком громко.

– Я уже давным-давно бросила сие бессмысленное занятие. Меня несладко обзавестись на выпивку, – бросила я, и он рассмеялся. А потом ваш покорнейший слуга оглядела свою тихую квартиру. И, даже не успев порядком подумать, сказала: – Оставайся там. Я сейчас спущусь.


Вообще-то, я собиралась брать свою машину, но, эпизодически Сэм протянул ми запасный мотоциклетный шлем, решила не ломаться. Сунув ключи в карман, я остановилась рядышком мотоцикла в ожидании его сигнала, что можно садиться.

– Ты же парамедик. И тем не менее ездишь на мотоцикле.

– Я знаю. Но из всех моих пороков этот, пожалуй, в эту пору остался единственным. – Он улыбнулся, оскалив зубы. И у меня екнуло сердце. – Ты что, не чувствуешь себя со мной в безопасности?

На этот альтернатива у меня не было подходящего ответа. И под его пристальным взглядом аз многогрешный взгромоздилась на седло. Ладно, даже если дьявол подвергнет нас обеих опасности, то у него хотя бы хватает совести сызнова составить меня по частям.

– Господи, что я делаю?! – воскликнула я, водружая на голову шлем. – Я еще отродясь не ездила на этих штуках.

– Просто держись за ручку для пассажира и улавливай движения мотоцикла. Не цепляйся за меня. Если черт знает что хорэ не так, без труда постучи по плечу, и я остановлюсь.

– А куда ты да я едем?

– Ты хоть слегка разбираешься в дизайне интерьера?

– Я вообще не по этому делу. А что?

– Да так, хотел изобразить тебе нестандартный последний дом. – И он завел мотоцикл.

И вот да мы от тобой поуже влились в транспортный поток, лавируя в среде машинами и грузовиками, направляясь, клеймящий по указателям, в сторону скоростного шоссе, и я зажмурила шары и прижалась к спине Сэма, в глубине души надеясь, что он не слышит, как я визжу.


Мы оказались на самой окраине города, в месте, где буйно разросшиеся сады нерезко переходили в поля, а у домов были не номера, а имена. Когда автор проехали от одну деревню и оказались во второй, соседней, по существу деньги не разделенной с первой, Сэм сбросил темп вблизи выходящей в поле калитки, а там остановил мосасыкл и махнул ми рукой, что можно слезать. Я сняла шлем, внутренность как и прежде страшно колотилось, и попыталась негнущимися пальцами, которыми автор цеплялась за ручку, сделать начес потные волосы.

Сэм открыл калитку и подтолкнул меня вперед. Половина полина заросла травой, а вторая была загромождена бетонными плитами и пеноблоками. Несколько на известном расстоянии от строящегося задания, в тени изгороди, стоял железнодорожный вагон, рядом которого был устроен курятник, отколе на нас с интересом смотрело малость птиц.

– Мой дом.

– Здорово! – Я огляделась вокруг. – Хм… А где же он?

Швырнув выигрыш близко с моим на мотоцикл, Сэм уходите по полю.

– Вот тут. Это фундамент. У меня ушло добрых три месяца, с целью его поставить.

– Ты что, после этого живешь?

– Ага.

Я уставилась на бетонные плиты, а когда подняла голову, то обнаружила, что Сэм проницательно смотрит на меня. И в выражении его лица было что-то такое, что заставило меня сжать язык. Задумчиво почесав в голове, я наконец сказала:

– Мы что, так и будем всё концерт стоять? Или ты все же устроишь ми ознакомительную экскурсию?

Омытые ласковыми лучами вечернего солнца, мы бродили под ленивое гудение пчел по лабиринту из пеноблоков, вдыхая благовония травы и лаванды, и Сэм показывал мне, где будут окна и двери.

– Вот это ванная.

– Пожалуй, тут немного сквозит.

– Угу. Придется с этим черт знает что делать. Эй, это тебе не дверной проем. Ты только сколько вошла в душ.

Переступив вследствие груду пеноблоков, Сэм перебрался на другую бетонную плиту и протянул ми руку, воеже помочь одолеть препятствие.

– А тут гостиная. А из этого окна… – он сложил щупальцы квадратиком, – открывается превосходный личина на окрестности.

И я увидела ошеломляющий пейзаж. Словно ты да я были без дальних слов не в десяти милях от города, а по меньшей мере в ста. У меня ажно перехватило чухалка от такой заоблачный красоты.

– Очень мило, но, думаю, твой честерфилд есть смысл не на месте. И вообще, тебе их нужно два. Вотан тут, а второй – там. И насколько моя персона понимаю, тогда у тебя окно, так?

– Ну да. Дивана воистину приходится существовать два.

– Хм… И тебе не мешало как-нибудь еще образовать места для хранения.

И что самое невероятное, уже через порядочно минут беззаботной болтовни и хождения по фундаменту, я действительно представила себя настоящий дом. Я следила за плавными движениями рук Сэма, рисовавшего невидимые камины, его фантазии передавались мне, рождая в моем воображении лестничные пролеты и линии потолка. Словно явный моя персона видела высокие окна и балясины, которые единолично его наперсник вырежет из старого дуба.

– Похоже, получится архи симпатично, – заметила я, при случае автор общими усилиями представили себя последнюю комнату с примыкающей к ней ванной.

– Лет через десять. По крайней мере, я на это надеюсь.

Я окинула взглядом поле, курятник, аккуратную грядку, прислушалась к пению птиц.

– Честно признаюсь, я ожидала совершенно другого. А у тебя вовек не возникало желания… э-э-э… предложить явиться семо строителей?

– Со временем я, наверное, так и поступлю. Но пока ми нравится готовить всегда своими руками. Видишь ли, это полезно для души… сооружать дом. – Он передернул плечами. – Когда твоя милость полный праздник штопаешь колотые раны и реанимируешь усердствовать самоуверенных велосипедистов, жен, использованных мужьями в качестве боксерской груши, детишек с хронической астмой за вечной сырости…

– …и легкомысленных девиц, свалившихся с крыши.

– И это тоже… – Он кивнул на бетономешалку и груду кирпичей. – Именно сие помогает ми взять хоть а именно смириться с действительностью. А как насчет пива?

Он забрался по ступенькам в вагон, наслышан велев ми придерживаться чего-то за ним. Внутри страх сколько не был похож на обычный железнодорожный вагон. Я увидела маленькую, неуязвимо чистую кухонную зону и мягкое сиденье в форме буквы «Г». Там до сих пор сохранился чуть-чуть приметный дух воска и твидовых пальтишко пассажиров.

– Не люблю под своей смоковницей на колесах, – объяснил Сэм и махнул рукой в сторону сиденья. – Присаживайся.

Он достал из холодильника холодная закуска пиво, открыл бутылку и протянул мне. А для себя поставил на плиту чайник.

– А ты аль со мной не выпьешь? – удивилась я.

Он покачал головой:

– Видишь ли, в течение туман полет аз многогрешный приходил с работы и выпивал рюмку для расслабона. Потом две. После а понял, что без этих двух, а может трех, рюмок ми весь не расслабиться. – Он достал банку с чаем и бросил в кружку пакетик. – А затем автор этих строк потерял архи близкого ми человека и решил, что если пишущий эти строки торчмя немедленно не завяжу с выпивкой, то уже отроду сего не сделаю. – Он говорил, не глядя на меня, без труда расхаживал с удивительной грацией для такого крупного мужской элемент по узкому вагону. – Иногда я, конечно, балуюсь пивком, но не сегодня. Мне еще потребно доставить тебя домой.

После его последнего критика у меня вмиг пропало ощущение нереальности происходящего. Ведь, как ни крути, я оказалась в этом странном доме-вагоне один на один с практически незнакомым мужчиной. Да и вообще, к чему беречь излишнюю воздержанность в обществе человека, каковой нянчился с твоим изломанным, без малого обнаженным телом? И зачем бунтовать по поводу мужчины, предварительно сообщившего, что собирается доставить тебя домой? Похоже, специфичность нашей встречи убрала по сию пору ненужные преграды и препятствия на пути больше близкого знакомства. Он видел мое нижнее белье. Черт, он видел, что там у меня под кожей! И поэтому с Сэмом ваш покорный слуга чувствовала себя эдак легко, как ни с кем другим.

Дом чем-то напомнил ми цыганскую кибитку, о которой моя особа читала в далеком детстве. Если надеяться книжкам, там все лежало на своем месте и, вопреки на тесноту, царил надзвездный порядок. В вагончике было хватит уютно, но слишком олигодон аскетично, не чувствовалось женской руки. А пахло после этого нагретым солнцем деревом, мылом и немножко беконом. Возможность сделать первые шаги безвыездно сначала, догадалась я. Интересно, а что приключилось с его и Джейка прежним домом?

– А… что, собственно, думает по этому поводу Джейк?

Сэм пристроился на другом конце сиденья с кружкой чая:

– Поначалу спирт решил, что я рехнулся. А теперь ему ажно нравится. Он ухаживает за животными, когда-когда моя особа на дежурстве. А я в свою колонна обещал посоветовать его ездить по полю на мотоцикле, как только ему исполнится семнадцать. – Он поднял кружку. – Да поможет ми Бог!

В ответ автор подняла бутылку с пивом.

Возможно, все дело было в неожиданном удовольствии угодить теплым вечере пятницы в обществе привлекательного мужчины, а возможно, во второй бутылке пива, но, так или иначе, я начала помалу расслабляться. Температура неравно и понизилась, то лишь на пару градусов, и в вагоне сделано становилось душно. Поэтому мы, с двумя складными стульями, переместились на улицу, и я принялась заботиться за клюющими траву цыплятами – на редкость успокаивающее зрелище, – а Сэм травил байки о страдающих ожирением пациентах, для подъема и транспортировки которых требовалось фошка бригады, а также о членах молодежных бандитских группировок, которые ажно в смирительной рубашке не оставляли попыток ударить побратанец друга ножом. И я поймала себя на том, что во время разговора понемножечку наблюдаю за ним: за его манерой владеть кружку, за его неожиданной улыбкой, если в уголках каждого шары образовывались три идеальные линии, что нарисованные пером.

Сэм рассказал о своих родителях. Его отец был пожарным, но сейчас вышел на пенсию, а мать – певицей в ночном клубе, которая пожертвовала своей карьерой чтобы детей. «Думаю, как почему меня не шокирует твоя униформа. Люблю целое блестящее». Он не упомянул имени своей бывшей жены, но заметил, что его мама беспокоится об отсутствии женского влияния на Джейка. «Раз в месяц симпатия приезжает семо и все проверяет, а затем забирает в Кардифф, где вместе со своими сестрами кудахчет над ним, пытается его подкормить, а заодно проверяет, достаточно ли у него носков». Сэм сидел, упершись локтями в колени. «Джейк, конечно, ворчит, но в глубине души ему безвыездно сие нравится».

Я же рассказала ему о возвращении Лили и о ее встрече с Трейнорами. Рассказала о ее изменчивом настроении и непредсказуемом поведении, а Сэм кивал, как будто нуль другого и не ожидал. А когда автор рассказала о матери Лили, он осуждающе покачал головой:

– Тот факт, что они богатые люди, еще не делает их хорошими родителями. Если бы ее мамаша сидела на пособии, то ее кровь из зубов поуже давным-давно навестили бы рабочие социальной службы. – Он снова поднял свою кружку с чаем. – Елизавета Кларк, ты делаешь доброе дело.

– Но я ни на волос не уверена, что делаю его приближенно полоз хорошо.

– Ни у кого не может составлять абсолютной уверенности, что он мирово справляется с подростками. В этом-то все и закавыка.

Мне было солоно совокупить сего Сэма, адски домашнего, с цыплятками, с тем грустным ходоком, о котором я слышали на собраниях нашей группы. Но кому, как не мне, было не знать, что внешность обманчива. Я понимала: прискорбие может вынудить вы водить себя так, что вы самочки удивитесь.

– Мне нравится твой железнодорожный вагон, – сказала я. – И твой тайный дом.

– Тогда, смею надеяться, ты приедешь семо снова, – ответил он.

Сексуальный умалишенный . Если дьявол особенно этак клеит женщин, прискорбно подумала я, тогда, блин, он действительно весть хорош. Реально адская смесь: респектабельно порющий свое печаль отец, с его скупыми улыбками, даровитый возьми хоть курицу одной рукой, с тем курочка на практике выглядела при этом счастливой. Нет, я ни за что не позволю себя поделаться одной из его психически ненормальных подружек, как заведенный твердила моя особа себе. Но, черт возьми, все было некое тайное приятность в легком флирте с интересным мужчиной! Да и вообще, было больно по кайфу реагировать что-то еще, за вычетом беспокойства или бессильной злобы – парных эмоций, ставших фрагментарно моей повседневной жизни. Ведь за последние сколько-нибудь месяцев моего один лишь взаимосвязь с лицом противоположного пола произошел под воздействием алкогольных паров, а закончился слезами и самобичеванием в ванной.

Уилл, как думаешь, это нормально?

Тем временем на улице систематически темнело, и цыплята начали волей-неволей отзываться в курятник.

Сэм, затаив дыхание наблюдавший за ними, нечаянно произнес:

– Сдается мне, Лиза Кларк, что, разговаривая со мной, ты одновременно беседуешь с кем-то еще.

Ужасно желательно произнести в ответ что-нибудь умное. Но он меня раскусил, и мне нечем было крыть.

– Ты и я. Мы с тобой ходим вкруг безусловно около, – продолжил он.

– А ты что, хочешь моментально брать быка за рога?

– Ну вот, теперь я, похоже, тебя смутил.

– Нет, – посмотрела моя особа на Сэма. – Ну, если всего-навсего чуть-чуть.

За нашей задом с шумом поднялась в небо ворона, всколыхнув застывший микроклимат тяжелыми крыльями. Поборов готовность причесать волосы, я решила прикончить пиво.

– Ну ладно. Тогда дело по существу. Как думаешь, почем времени может удалиться на то, с целью испытать на себе чью-то смерть? Я хочу сказать, вечное упокоение того, кого твоя милость на практике любил.

Ума не приложу, дьяволом автор его об этом спросила. Слишком немилосердно и прямолинейно, учитывая его обстоятельства. Возможно, я элементарно боялась, что на сцене в скором времени появится половой маньяк…

От удивления у Сэма сделались взрослые глаза.

– Ой-ей-ей! Ну… – Он посмотрел на свою кружку, после бросил соображение на окутанные тенью поля. – Сомневаюсь, что это весь возможно.

– Надо же, как весело!

– Нет, я серьезно. Я очень бессчётно об этом думал. Ты просто учишься быть с этой утратой, с твоими незабвенными. Потому ась? они остаются с тобой навсегда, нехай инда и отошли в мир иной. Хотя сие ранее не то непереносимое горе, что обрушивается на тебя изначально и заставляет всецело иррационально терять терпение на всех тех идиотов, которые живут себя припеваючи, тут-то как твой излюбленный личность сейчас умер. Нет, это что-то такое, к чему приспосабливаешься постепенно. Как к дыре в душе. Ну, я не знаю. Как если бы твоя милость был булочкой, а превратился в пончика.

Его лицо следовательно таким печальным, что я зараз почувствовала себя виноватой.

– В пончика? – переспросила я.

– Ну да, сравнение, конечно, глупое, – с убитым видом улыбнулся он.

– Я не хотела…

Он покачал головой. Затем бережливо посмотрел на траву под ногами, в дальнейшем что бросил на меня внимательный взгляд:

– Ладно, оставим нынешний разговор. Давай-ка моя особа выгодно отличается отвезу тебя домой.

Мы прошли по полю к его мотоциклу. На дворе снег для голову нелицеприятно похолодало, и я скрестила грабки на груди. Сэм тотчас же протянул ми свою куртку и, как я ни отказывалась, заставил ее надеть. Куртка оказалась подкупающе тяжелой и какой-то ахти мужской. И я постаралась не вдыхать ее запах.

– Ты что, всех своих пациенток видишь таково клеишь?

– Нет. Только тех, кто остался в живых. – (Я неожиданно рассмеялась. Несколько громче, чем хотелось бы.) – В принципе, нам не положено зазывать пациенток на свидания. – Он протянул ми запасный шлем. – Но насколько автор понимаю, ты уже в большинстве случаев не моя пациентка.

– А это не настоящее свидание, – подхватила я.

– Разве нет? – Он посмотрел напрямую хуй лицом и задумчиво кивнул, в отдельных случаях аз многогрешный залезла на мотоцикл. – Вот и славно.

Глава 11

Придя на собрание нашей группы психологической поддержки, я почему-то не увидела в дальнейшем Джейка. И пока Дафна жаловалась на то, что ей пусть даже банку не открыть без мужчины на кухне, а Сунил рассказывал о проблемах с дележом скромного имущества брата в лоне его отпрысками, я поймала себя на том, что жду, от случая к случаю откроются тяжелые красные двери в конце церковного зала. Конечно, я уговаривала себя, примерно беспокоюсь о благополучии мальчика, которому что поделаешь разбиться с понимающими людьми переживаниями по поводу поведения отца. Я убеждала себя, что вовсе не жажду быть свидетелем кое-как прислонившегося к мотоциклу Сэма.

– Луиза, а какие прямо мелочи повседневной жизни ставят в тупик тебя?

Возможно, Джейк просто-напросто завязал с нашей группой. Возможно, он решил, что больше не нуждается в наших встречах. Насколько аз многогрешный знаю, все рано или поздно бросают групповую психотерапию. Так и должно быть. И рано или поздно моя особа в большинстве случаев ввек никого нет из них не увижу.

– Луиза? Мелочи жизни? Наверняка твоя милость сможешь что-нибудь вспомнить.

А я совершенно думала о том поле, об аккуратной кухоньке пассажирского вагончика, о том, как Сэм нес под мышкой курицу с таким видом, как сие ценная посылка. А перышки на груди у курицы были мягкими, как легкий ветерок.

Дафна пихнула меня локтем в бок. Я вздрогнула.

– Мы обсуждали мелочи повседневной жизни, которые заставляют нас освежить что такое? в памяти о своей утрате.

– Мне не хватает секса, – заявила Наташа.

– Это вовсе не мелочи жизни, – отозвался Уильям.

– Ты просто не знал мои мужа, – фыркнула Наташа. – Нет, в самом деле. Я неудачно пошутила. Простите. Сама не понимаю, что на меня нашло.

– Шутить в жизни не не вредно, – бодряще заметил Марк.

– У Олафа учхоз было почто надо. Вот такое. – Наташа обвела глазами присутствующих. А когда ей ноль без палочки не ответил, расставила цыпки приближенно на фут и выразительно кивнула. – Мы были бог счастливы.

В комнате отсюда следует тихо.

– Хорошо, – сказал Марк. – Приятно слышать.

– Но я не хочу, так чтобы вас подумали… Словом, я не хочу, так чтобы человек думали… как бы у него был крошечный…

– Уверен, ноль без палочки о твоем муже что-то около не думает.

– Но если твоя милость не перестанешь об этом всё-таки сезон твердить, я точно подумаю, – сказал Уильям.

– Но я не желаю, дай тебе твоя милость думал о пенисе мои мужа! – возмутилась Наташа. – Более того, я запрещаю тебе о нем думать.

– Тогда полно трендеть по поводу его пениса! – рассердился Уильям.

– А мы можем перемолвиться о чем-нибудь другом, в дополнение пенисов? – попросила Дафна. – А то ми сделано крошку не по себе. Монахини били нас линейкой пусть даже за произнесенное во всеуслышание термин «промежность».

Мартуся досадливо поднял руки:

– Мы можем перемолвиться о чем-нибудь еще, кроме… И вернуться к символам утраты. Луиза, ты, кажется, собиралась нам рассказать, какие повседневные бебехи напоминают тебе о твоей утрате.

Я задумалась, пытаясь не обращать внимания на то, что Наташа опять двадцать пять расставила руки, молчаливо измеряя какую-то лишь только ей одной ведомую длину.

– Думаю, мне не хватает рядышком человека, с которым моя персона могла бы по сию пору обсудить, – произнесла ваш покорный слуга и сразу услышала одобрительные шепотки. – Я хочу сказать, что не принадлежу к числу тех, у кого больно беспредельный кольцо друзей. Я встречалась со своим последним парнем целую вечность, и мы… отдельно никуда не ходили. А затем появился Билл. И мы целое пора о чем-нибудь говорили. О музыке, о людях, о том, что мы сделали или хотели бы сделать, и мне ввек не приходилось волноваться, что я не то ляпнула или кого-то обидела, оттого в чем дело? спирт меня прямо достал. А теперь моя персона переехала в Лондон и оказалась хозяйка по себе, вдалеке от семьи, да и вообще, с целью калякать с ними… требуется сильно подпоясаться.

– Верно, – поддакнул Сунил.

– А прямо теперь у меня в жизни происходит бог знает что такое, о чем ми хотелось бы с ним поболтать. Мысленно ваш покорнейший слуга неустанно с ним говорю, но это не одно и то же. Мне не хватает потенциал без затей спросить: «Эй, а что твоя милость об этом думаешь?» – зная, что бы дьявол ни сказал, все будет в самую точку.

Группа на минуту притихла.

– Луиза, ты можешь обменяться словом с нами, – сказал Марк.

– Это… не так просто.

– Ну, это ввек непросто, – заметила Линн.

Я посмотрела на их доброжелательные, внимательные лица. Нет, похоже, эти ребята заключая синь порох не поняли из того, что я им сказала. А если и поняли, то неправильно.

Дафна поправила мягкий шарф:

– Да все не мудрствуя лукаво как дважды два. Луизе нужен прочий парень, с которым позволено было бы поговорить. Конечно нужен. Ты молодая и привлекательная. Найдешь себя другого. Да и ты, Наташа, тоже. Вперед! Мне уже после драки кулаками не машут сыскивать себя кого-нибудь, но вам стрела-змея пунктуально не из чего действовать в этом вонючем задрипанном зале. Прости, Марк! Вам, девочки, потребно танцевать до упаду и веселиться!

Мы с Наташей переглянулись. И, судя по ее взгляду, Наташе не меньше мой желательно танцевать.

Я сразу же вспомнила о Сэме со «скорой» и поспешно отогнала эту мнение прочь.

– А если тебе понадобится новейший пенис, – начал Уильям, – не сомневаюсь, что мог бы запланировать…

– Поговорили – и будет. Переходим к желаниям, – заявил Марк. – Кто-нибудь удивился тому, что мы только лишь почто выяснили?


Я вернулась домой, выжатая как лимон, в четверть десятого вечера и неожиданно обнаружила тама Лили. Одетая в пижаму, она лежала на диване под телевизором. Я даже выронила сумку:

– И давно твоя милость здесь?

– С самого завтрака.

– Ты в порядке?

– Мм…

Ее лицо было ужасающе бледным, что говорило или о крайней усталости, или о болезни.

– Тебе нездоровится?

Лили инда не потрудилась повысить на меня глаза. Она ела из миски попкорн, как-нибудь подбирая со дна крошки.

– Просто теперича ми где-то потихоньку так например что-нибудь делать.

Тем временем загудел мобильный телефон Лили. Она равнодушно посмотрела на пришедшую эсэмэску и запихнула телефон с гербом под диванную подушку.

– У тебя всерьёз весь в порядке? – после повремени спросила я.

– Все прекрасно.

Однако выглядела возлюбленная вдали не прекрасно.

– Я могу помочь?

– Я же сказала, что у меня постоянно прекрасно.

На меня симпатия неизвестно почему не смотрела.


Эту ночь Лили провела у меня дома. А на следующий день, как раз эпизодически автор этих строк собиралась на работу, позвонил мистер Трейнор и попросил окликнуть Лили к телефону. Она лежала, вытянувшись во всю длину на диване, и, узнав, кто ее просит, сухо посмотрела на меня, по неволе взяла трубку и стала безмолвно слушать, что ей говорит мистер Трейнор. Его слов я, естественно, демонтировать не могла, но тон его голоса был беда ласковым, успокаивающим, нежным. Когда симпатия закончил, Лили, сделав небольшую паузу, бросила:

– Хорошо. Отлично.

– Значит, ты собираешься свести знакомство с ним снова? – спросила я, получив навыворот трубку.

– Он хочет нагрянуть в Лондон повидаться со мной.

– Ну, это аспидски мило…

– Но он не может отъезжать чрезмерно издали от дома, так как  возлюбленная в любой минута может зачать рожать.

– Я могу тебя к нему отвезти.

– Не надо.

Лили села, подтянув коленки к подбородку, взяла пульт и принялась переключать каналы.

– Может, хочешь об этом поговорить? – по прошествии минутного молчания предложила я.

Но Лили не удосужилась кейфонуть от телевизора, и я поняла, что разговор закончен.


В четверг автор этих строк пошла к себе в спальню и, сытно закрыв дверь, позвонила сестре. Мы перезванивались небольшую толику однажды в неделю. Теперь, рано или поздно моя размирье с родителями вяще не разделяла нас с Триной, пунктуально минное поле, нам стало намного отпустило общаться.

– Как думаешь, это нормально?

– Папа рассказывал, что, в некоторых случаях ми было шестнадцать, я как-то аж двум недели с ним не разговаривала. Только огрызалась. А ведь ваш покорнейший слуга между тем была тотально довольна жизнью.

– Она не огрызается. Но выглядит адски несчастной.

– Все подростки выглядят несчастными. По определению. На самом деле быть озабоченным овчинка выделки стоит не что такое? иное о внешне полностью довольных жизнью. Возможно, за внешней веселостью скрываются серьезные проблемы. Или булимия, или склонность к клептомании.

– Она провалялась на диване безвыездно последние три дня.

– Ну и что с того?

– Думаю, у нее черт знает что случилось.

– Ей шестнадцать. Ее папаша не вдаваясь в подробности не знал о ее существовании и сделал бежим давно до ее рождения. Мамаша вышла замуж, выражаясь словами Лили, за какого-то урода, у девочки два братьев-разбойников, талантливых учеников Реджи и Ронни Крэй [12] , а ее семья сменила замки на входной двери. На ее месте я бы в свой черед валялась на диване и рыдала, – сказала Трина, звонко прихлебывая чай. – И в довершение всего она живет с особой, которая напяливает на работу в бар лоснящийся ярко-зеленый спандекс и называет сие карьерой…

– Люрекс. Это люрекс.

– Не имеет значения. Итак, а когда твоя милость собираешься обнаружить себя приличную работу?

– Скоро. Просто сначала ми нужно… понять, на каком ваш покорнейший слуга свете. Словом, прояснить ситуацию.

– Эту ситуацию.

– Она в депрессии. И у меня за нее болит душа.

– А знаешь, что может меня заколотить в депрессию? То, как ты держишь зарок пофигарить другую жизнь, при этом жертвуя с лица для первого встречного бомжа.

– Уилл не был бомжом.

– А вот Лили да. Ты ведь пусть даже внятно не знаешь эту девчонку. А тебе необходимо набежать на том, с целью ходить дальше. Рассылать резюме, лишать покоя нужные знакомства, показывать домашние достоинства, а не искать оправдания тому, вследствие чего твоя милость топчешься на месте.

Я уставилась в небо. Из соседней комнаты доносилось глухое лопотание телевизора, по прошествии времени пишущий эти строки услышала грохот шагов в сторону кухни, рукоплескания дверцы холодильника и снова шаги назад к дивану.

Немного понизив голос, я продолжила:

– Трин, а что бы твоя милость сделала на моем месте? Ребенок мужчины, которого твоя милость любила, появляется на пороге твоего дома, и ни одна живая воротила не желает тащить за него ответственность. Неужели твоя милость в свою очередь умыла бы руки?

Сестра а именно вот так штука притихла, что с ней иногда нечасто. И я почувствовала себя обязанной продлевать говорить.

– Представь, что это был бы повзрослевший на восемь парение Том, и он сказал бы, что поругался с тобой, уж не знаю по причине чего. Сказал бы, что он никому не нужен, а теперь слетел с катушек. Так, по-твоему, это было бы нормально, если бы одинарный человек, к которому некто обратился за помощью, отвернулся бы от него, решив, что ему не нужен таковой геморрой? И просто бы отвалил, прикинув, что так для него полноте лучше? Трин, я пытаюсь создавать то, что должно. Ты уж извини, о’кей? – (В ответ тишина.) – Это помогает ми жить. О’кей? Это помогает ми познавать себя полезной.

Сестра беспричинно растянуто молчала, что я контия было решила, лже- возлюбленная вышла в другую комнату.

– Трин?

– Ну ладно. Я вроде в свое эпоха читала в «Социальной психологии» черт знает что относительно того, что подростки не выносят душеспасительных бесед с глазу на глаз.

– Так мне что, шептаться с ней вследствие дверь?

Уверена, когда-нибудь ми удастся наговориться с сестрой по телефону так, так чтобы не услышать усталых вздохов человека, которому должно пародировать безвыездно снова однажды для идиотов.

– Нет, тупица. Это означает, что, если бы твоя милость хочешь ее разговорить, вы должны зачать готовить нечто вместе, как одна команда.


В пятницу по дороге с работы к родным пенатам автор этих строк заскочила в хозяйственный магазин. Затем, нагруженная, в точности ишак, с трудом преодолела хорошо лестничных пролета и вошла к себе. Лили была там, где я и ожидала, на диване предварительно телевизором. Она неохотно подняла глаза:

– А что сие тама у тебя такое?

– Краска. Моя квартира выглядит очень уныло. Ты сама говорила, что ее нужно капелька освежить. Думаю, мы можем отделаться от этого старья из «Магнолия маркет».

Лили приметно оживилась. Я притворилась, мнимый с головой ушла в приготовление выпивки, но краем штифты увидела, что она потянулась, а затем подошла к пакетам и принялась проходить банки с краской.

– Сомневаюсь, что эта окажется побольше веселой. Она ведь бледно-серая.

– Мне сказали, без дальних слов сие модно. Но если тебе кажется, что она не годится, я могу расслабеть ее обратно.

Лили до этого времени единожды посмотрела на банку:

– Да нет, слыхать сойдет.

– Я вот здесь подумала, что в гостевой комнате позволяется хорошенького понемножку содеять двум стены кремовыми, а одну – серой. Как по-твоему, склифосовский нормально?

Во время разговора ваш покорнейший слуга с интересом разворачивала малярные кисти, стараясь не смотреть на Лили. Затем ваш покорнейший слуга переоделась в старую рубашку с шортами и попросила Лили вобрать музыку.

– А какую именно?

– На твой выбор. – Я оттащила портшез в сторону и расстелила повдоль стены пленку. – Твой папа римский говорил, что в музыке ваш покорный слуга совершеннейший профан.

Она ничего не ответила, хотя я, несомненно, ее заинтриговала. Я открыла банку с краской и принялась ее перемешивать.

– Он заставил меня в центральный раз в жизни направиться на концерт. Не попсы, а классической музыки. Я согласилась едва потому, что только таково могла раскрутить его иссякнуть в свет. Поначалу дьявол ужас скрепя сердце выходил из дому. Он надел хорошую рубашку и выходной пиджак, и я впервой увидела его таким… – Я вспомнила личный шок, при случае увидела оный сжатый пьяный воротничок и его лицо – физиомордия человека, которым спирт был до инцидента. – Так или иначе, я приготовилась гибнуть со скуки и прорыдала всю вторую часть. Это самая потрясающая вещь, которую ваш покорный слуга со временем слышала.

После короткого молчания Лили спросила:

– А что сие было? Что вы слушали?

– Сейчас безошибочно и не вспомню. Сибелиус? Есть такой?

Лили лишь только передернула плечами. Я продолжила красить, Лили топталась рядом. Затем взяла кисть. Поначалу симпатия молчала, но в конце концов крошечку забылась в ходе монотонной работы. Она трудилась ужас аккуратно, стараясь, дай тебе тушь не капала, и вытирая кисточку о край банки с краской. Мы практически не разговаривали, вы аюшки? вполслуха обменивались просьбами: Не могла бы твоя милость дать маленькую кисточку? Как думаешь, а это проступит посредством дальнейший слой? И только помощью получас ожеледь посреди нами начал таять.

– Ну, что скажешь? – поинтересовалась я, сделав пару шагов назад, ради налюбоваться плодом своих рук. – Как считаешь, мы осилим вторую?

Лили передвинула пленку и принялась за следующую стену. Она поставила какую-то альтернативную рок-группу, о которой автор этих строк отроду не слышала; соул была беззаботной и очень приятной. Я снова принялась за работу, стоически не обращая внимания на боль в плече и напавшую на меня зевоту.

– Тебе следует завести какими-нибудь картинами.

– Ты совершенно права.

– У меня в домашних условиях снедать большая картина Кандинского. В моей комнате симпатия не выделяя частностей не в тему. Если хочешь, могу тебе ее отдать.

– Спасибо.

Теперь произведение пошла у нее немного спорее. Лили широкими мазками красила стену, тонко обходя окна.

– Я вот тута подумала… Наверное, нам все же целесообразно перемолвиться с мамой Уилла. Твоей бабушкой. Как насчет того, с целью ей написать?

Лили не ответила. Согнувшись в три погибели, она красила стену вблизи плинтуса. Наконец симпатия поднялась и посмотрела на меня:

– А она такая же, как он?

– Такая же, как кто?

– Миссис Трейнор. Она такая же, как мистер Трейнор?

Я спустилась с ящика, на котором стояла, в надежде было спокойно красить, и вытерла кисточку.

– Она… другая.

– Ты что, хочешь таким образом сказать, что она тупая корова?

– Она вовсе не тупая корова. Она такая… Просто, дабы вызнать ее получше, нужно время. Вот и все.

Лили опасливо покосилась на меня:

– Значит, ты все же хочешь сказать, что она тупая телушка и я ей правильно не понравлюсь.

– Я совсем другое имела в виду. Просто возлюбленная из тех людей, кто не привык высказывать близкие чувства.

Лили вздохнула и положила кисть:

– Похоже, я единственный индивидуальность на земле, которому посчастливилось врасплох разведать о наличии у него бабушки и дедушки, а после сего обнаружить, что он им обоим не понравился.

Мы удивленно уставились дружище на друга. А потом совсем случайно расхохотались.

А затем аз многогрешный не зная страха закрыла банку с краской.

– Ну ладно, – сказала я. – Пойдем развлечемся.

– Куда?

– Ты сама говорила, что мне необходимо повеселиться. Вот ты и скажешь куда.


Я по очереди вытаскивала из картонной коробки приманка топики, все еще в конечном счете Лили не одобрила единолично из них, а затем позволила ей затащить в похожий на пещеру клоб в глухом закоулке в районе Вест-Энда, где вышибалы знали Лили по имени и всем было двадцать однажды наплевать, что ей, возможно, еще нет восемнадцати.

– Музыка девяностых. Замшелое ретро, – с настроением сказала она, и я постаралась не слишком раскидываться мыслями о том, что в ее глазах я, требуется быть, старуха рухлядь.

Мы танцевали. Танцевали так, что я забыла обо всем, и пот струился по спине, и волосы повисли слипшимися прядями. Более того, разболевшееся ляжка заставило меня усомниться, смогу ли ваш покорнейший слуга будущие времена ступить за барную стойку. Мы танцевали так, лже- дискотека составляли содержание нашей жизни. Но, боже правый, как это было здорово! Ведь моя особа забыла, что такое настоящая просвет существования: жилка иметь бледный вид в звуках музыки, сделаться отчасти толпы, однородной органической массы, колышущейся в такт брит-попа. За несколько жарких темных часов проблемы улетели прочь, как гелиевые шарики, и я забыла обо всем: о жуткой работе, о занудном боссе, о своей неспособности вырабатываться дальше. И я за единый вздох стала особенной. Живой, подвижной, веселой. Я разглядела в толпе Лили, ее глаза были закрыты, волосья разметались по лицу, на котором застыло странное сосредоточенное и одновременно отрешенное выражение, характерное для человека, забывшегося в танце. А когда Лили открыла глазищи и посмотрела стойком на меня, я увидела у нее в руке бутылку, воочью не с кока-колой, и уже собралась было рассердиться, но неожиданно для себя улыбнулась счастливой, широкой улыбкой, механически подумавши о том, как все же странно, что именно текущий запутавшийся ребенок, кой и себя-то внятно не знает, успешно учит меня науке пробывать полной жизнью.


Вокруг нас бурлил ночной Лондон, невзирая на то аюшки? было неуд часа ночи. Ненадолго остановившись, воеже Лили могла предпринять селфи на фоне театра, рекламы китайского фильма «Вздох» и парня, одетого огромным медведем (похоже, она хотела закрепить чуть ли не каждое событие), мы принялись крутить по людным улицам в поисках ночного автобуса. Мы проходили мимо лавок с кебабом, орущих алкашей, сутенеров и крикливых девиц. Мое бедро неестественно пульсировало, неотвязный испарина постыло холодил кожу под влажной одеждой, но я как и прежде чувствовала необычный нарастание энергии, будто у меня открылось блюдо дыхание.

– Бог его знает, как мы сегодня доберемся домой, – весело заявила Лили.

И тут меня один человек окликнул:

– Лу!

Я посмотрела вследствие поди и увидела Сэма, высунувшегося из окна «скорой». И не успела ваш покорнейший слуга помахать ему рукой, как он, проехав после разделительную линию, метко развернул автомобильчик в нашу сторону.

– А куда сие твоя милость направляешься?

– Домой. Если, конечно, нам удастся отыскать автобус.

– Прыгайте в машину. Живей. Я два раза советовать не буду. Мы уже заканчиваем дежурство. – Сэм покосился на сидевшую возле с ним женщину. – Да ладно тебе, Дон! Она наша пациентка. Перелом бедра. Не можем же ты да я понудить ее испытывать блаженство на одиннадцатом номере домой.

Лили, не скрывая своего восторга от столь неожиданного поворота событий, посмотрела на меня. А затем задняя плита открылась, и какая-то девица в форме парамедика загнала нас внутрь.

– Сэм, ты доиграешься до того, что нас уволят, – сказала она, жестом пригласив нас усесться на каталку. – Привет! Я Донна. Ой, а ведь ваш покорный слуга тебя помню. Ты та, что…

– …свалилась с крыши дома. Ага.

Лили притянула меня к себе для очередного селфи, на этот единовременно в «скорой», и я сделала вид, примерно не заметила округлившихся мигалки Донны.

– И где же ваша сестра были? – крикнул с переднего сиденья Сэм.

– Танцевали, – ответила Лили. – Я все пытаюсь разжевать Луизе, что пора прекратить водить себя как унылая бабушка перечница. А можно зачислить сирену?

– Нельзя. Так куда вам ходили? Вопрос от еще одного старого пердуна. Хотя автор все равно не пойму.

– В «Двадцать два», – сказала Лили. – На Тоттенхэм-Корт-роуд.

– Сэм, это там, камо автор выезжали на срочную трахеотомию.

– Я помню. Похоже, вы неплохо провели ночь.

Он поймал мои мнение в зеркале заднего вида, и я слегка покраснела. Я даже маленечко загордилась тем, что ходила танцевать. Значит, еще не все потеряно. И я могу бытовать отнюдь другим человеком, а не только убогой барменшей из аэропорта, для которой хоть куда сопроводить время – это навернуться с крыши.

– Было здорово, – просияла я, увидев в зеркале, как вокруг его мигалки разбежались веселые морщинки.

Затем возлюбленный посмотрел на экран компьютера на приборной доске:

– Вот черт! У нас незапланированный картель в «Спенсерс».

– Но мы же едем в обратную сторону! – возмутилась Донна. – И почему Ленни от века до века беспричинно с нами поступает? Да он без труда садист.

– Все остальные механизмы заняты.

– А что происходит? – поинтересовалась я.

– Срочная действие подвернулась. Придется вы высадить. Хотя сие совершенно около от твоего дома. Ну как, идет?

– «Спенсерс», – тяжко вздохнула Донна. – Великолепно. Ну все, держитесь, девочки.

Пронзительно завыла сирена. «Скорая» сорвалась с места и, мигая синим проблесковым маячком, под восторженный визг Лили помчалась вперед.

Чуть ли не каждый уик-энд, сказала нам Донна, от случая к случаю я схватились за поручни, так чтобы хранить равновесие, на станцию скорой помощи поступает требование из «Спенсерса» с просьбой вызвать в порядок тех, кто уже не стоит на ногах ко времени закрытия, или заштопать парней, у которых задним числом шести пинт пива пробуждается доблестный душа и начисто сносит крышу.

– Эти юнцы в расцвете сил должны праздновать жизни, а вместо сего они тратят кажинный прибавочный фунт, который-нибудь зарабатывают, на то, так чтобы уканыкать себя до невменяемого состояния. Каждую чертову неделю.

И уже после порядком минут «скорой» пришлось смахнуть скорость, чтоб не задавить пьяную компанию, вылезшую на мостовую. Объявление на закопченных окнах ночного клуба «Спенсерс» гласило: «До 10 вечера для девушек зеленый змий бесплатные». Несмотря на веселое улюлюканье и кричащие наряды гостей холостяцких вечеринок и просто гуляющих, круг на запруженных улицах рядом питейных заведений была правильнее не карнавальной, а лихорадочной и взрывоопасной. Я осторожно выглянула в окно.

Сэм открыл заднюю плита и взял свою укладку.

– Оставайтесь в машине! – приказал возлюбленный и вылез наружу.

К нему подошел полицейский, вещь пробормотал, и они на двоих подошли к сидевшему на краю тротуара парню, из раны на виске у которого что есть силы хлестала кровь. Сэм присел пизда парнем на корточки, а полицейский тем временем отгонял пьяных зевак, добровольных помощников и воющих девиц с размазанной по щекам тушью. Казалось, так сказать парня окружила орда важнецки одетых статистов из «Ходячих мертвецов», окровавленных, отупело раскачивавшихся, бормочущих себя под нос и периодически падающих с ног.

– Ненавижу такую работу. – Донна принялась на живую руку рыться в куче упакованных в пластик медикаментов. – Нет чтобы подать нам требование к роженице или симпатичной бабулечке с кардиомиопатией. Твою мать! Ну вот, началось.

Сэм только стал пробовать рану пострадавшего, эпизодически какой-то парень, волосья которого были ярко намазаны гелем, а воротник рубашки весь пропитался кровью, нечаянно схватил Сэма за плечо:

– Эй! Мне нужно в «скорую»!

Сэм медленно повернулся к пьяному дебоширу, каковой при разговоре брызгал слюной и кровью.

– Отвали, приятель. Хорошо? Не мешай ми деять мою работу!

Но парень, похоже, уже был под приличным градусом и ходов не писал. Он посмотрел на своих дружков, а затем по новой накинулся на Сэма, плюясь и рыча:

– Не смей ми говорить, в надежде моя персона отвалил!

Сэм, не обращая на него внимания, продолжил обозрение первого раненого.

– Эй! Эй, ты! Мне надо в больницу! – повторил парень, пихнув Сэма в плечо. – Эй!

Сэм остался работать на корточках, погрузившись в задумчивость. Затем долго выпрямился и повернулся, оказавшись в фас к лицу с нарушителем спокойствия.

– Сейчас автор тебе кой-что объясню в доступных для тебя выражениях. Ты не сядешь в автомобиль «скорой помощи», понятно? Так что побереги силы, сынок, возвращайся к своим дружкам, приложи лед, а утром сходи к доктору.

– Ты что, будешь меня учить?! Я оплачиваю твою зарплату. И у меня, блин, сломан нос!

Сэм пытался обломать его взглядом, но парень не делать что-л. не унимался. Он размахнулся и толкнул Сэма в грудь.

– Ой-ей-ей! – охнула Донна.

Из груди Сэма вырвалось глухое рычание.

– Ну ладно. Я тебя предупредил…

– Ты еще будешь меня предупреждать! – надменно выплюнул парень. – Будешь меня предупреждать! Да кем твоя милость себя возомнил?!

Донна, выскочив из машины, рысцой понеслась к полицейскому. Она что-то прошептала ему на ухо, и тот оглянулся. Выражение лица у Донны было умоляющим. Парень продолжал надрываться и чертыхаться, толкая Сэма в грудь.

– Нет, поначалу твоя милость поможешь мне, а уж в дальнейшем займешься сим недоноском!

Сэм поправил воротник. Его лицо осторожно окаменело.

У меня перехватило дыхание, но тут в кругу ними встал полицейский. Донна, дергая Сэма за рукав, принялась тихонько подталкивать его к раненому парню на краю тротуара. Полицейский, несколько втихомолку лопоча в рацию, крепко-накрепко держал пьяного хулигана за плечо. Внезапно оный повернулся и смачно плюнул Сэму на куртку:

– Да пошел ты!

От неожиданности целое в объезд замерли. Сэм напрягся во всем телом.

– Сэм! Сэм! Иди сюда! Помоги мне, пожалуйста. Ты мне нужен. – Донна опять потащила его в сторону парня, сидевшего на краю тротуара. Я бросила зрение на лицо Сэма: его глаза блестели холодным блеском, как два бриллианта. – Ну давай же! Пора отлупливаться отсюда, – сказала Донна, и они принялись отгружать полумертвого парня в «скорую».


Сэм сосредоточенно вел машину. Мы с Лили втиснулись на переднее сиденье поблизости с ним. И хотя Донна успела очистить его куртку, он ни на кого не смотрел, на небритых щеках ходили желваки.

– Могло фигурировать и хуже, – оптимистично заметила Донна. – Тут в прошлом месяце одного мальца вырвало из первых рук ми на голову. Причем маленькое жестокий сделало сие нарочно. Он засунул сосиски себя в горло и подбежал ко мне назади исключительно потому, что я сказала, что я ему не чертово тачка и не собираюсь перевозить его домой. – Она поднялась и потянулась за энергетическим напитком, каковой держала под рукой. – Просто напрасная расход сил. Как только подумаешь, что мы могли бы свершить взамен того, дай тебе подчищать мерзость за мелким пакостником… – Она сделала великоватый глоточек и посмотрела на парня, лежавшего в полубессознательном состоянии на носилках. – Нет, я просто отказываюсь понимать. И что всего лишь творится у них в голове.

– Не слишком много, – буркнул Сэм.

– Угу. А вот сего приятеля приходится поддерживать на коротком поводке. – Донна потрепала Сэма по руке. – В прошлом году некто сейчас получил одно предупреждение.

Сэм смущенно покосился на меня:

– Мы тогда должны были хапануть девушку на Коммершиал-стрит. Лицо – сплошное кровавое месиво. Бытовуха. А когда пишущий эти строки поуже грузил девицу на каталку, ее парень выскочил из паба и снова набросился на нее с кулаками. Вот я и не сдержался.

– Ты что, ему врезал?

– Причем не один раз, – фыркнула Донна.

– Дон, видела бы ты, в каком состоянии была та девица.

– В любом случае ему значительнее не стоит нарываться на неприятности. А иначе его выгонят со службы.

– Спасибо, – сказала я, при случае нас с Лили выпустили из машины. – За то, что подбросил.

– Не мог же мы бросить вы одних в этом дурдоме на открытом воздухе.

Наши принципы на секунду встретились. Но затем Донна бурно закрыла дверь, и они поспешили ввезти в больницу нестандартный обтрепанный темпераментный груз.

– Он на тебя в открытую запал, – заметила Лили, рано или поздно «скорая» скрылась из виду.

Надо же, а я и забыла, что она тут. Вздохнув, я полезла в карман за ключами.

– Он бабник.

– Ну и что? Положить на это с прибором, – заявила Лили, если моя персона открыла дверь. – Я хочу сказать, если бы моя персона была подобный старой. И отчаявшейся. Как ты.

– Лили, я не уверена, что готова к серьезным отношениям.

Она шла кзади меня, и поэтому я, конечно, не могла ничто утверждать, но что-то ми подсказывало: сей поры наша сестра поднимались по лестнице, эта несносная девчонка строила ми рожи.

Глава 12

Я написала обращение Трейнор. Я не стала затрагивать о Лили, сообщив только, что я вернулась из путешествия и через пару недель буду с другом в ее краях и хотела бы, если бы можно, ее поприветствовать. Я отправила письмище срочной почтой и, бросив его в почтовый ящик, врасплох почувствовала странное волнение.

Папа сообщил ми по телефону, что она покинула Гранта-хаус немного спустя по прошествии смерти Уилла, и добавил, что все служащие в замке были мучительно удивлены, но я приёмом вспомнила, как выследила мистера Трейнора с Деллой, и у меня, естественно, возникли кой-какие сомнения по поводу искренности удивления сих самых служащих. В маленьком городишке соблюсти в некоторой степени в секрете по определению невозможно.

– Она очень тяжко перенесла историю с сыном, – сказал папа. – И как только возлюбленная уехала, эта рыжеволосая тут же взяла быка за рога. Хваткая дамочка, что есть, то есть. Ну что в дальнейшем говорить, благообразный мужик, еще не лысый, больший дом – словом, ясно, что такой целый век единолично не останется. Кстати, Лу, ты не могла бы перемолвиться со своей мамой по поводу ее подмышек? А то ей борзо придется косы заплетать, ежели возлюбленная их наконец-то не побреет.

Я постоянно думала о миссис Трейнор, не сахар гадая, как она отнесется к появлению Лили. Что ж, я прекрасно помнила представление радости и недоверия на лице мистера Трейнора во время их встречи. Интересно, а эта нововведение взять хоть некогда поможет вылечить ее душевные раны? Иногда, глядя, как Лили смеется во время телевизионной передачи или задумчиво смотрит в окно, я настолько как по нотам видела в чертах ее лица единство с Уиллом – такой же однозначно воспроизведенный носопырка и такие же почти не славянские скулы, – что мне становилось горько дышать. (В такие минуты Лили завсегда говорила: «Перестань что-то около по-глупому таращиться, Луиза. Ты меня бесишь».)

Лили переехала ко мне на две недели. Таня Хотон-Миллер позвонила сказать, что они всей семьей отправляются в отпуск в Тоскану, но Лили с ними ездить не хочет.

– Честно говоря, учитывая ее поведение, это даже к лучшему. Она меня утомляет.

На что моя персона мотивированно заметила, что поскольку Лили на хазе без мала не бывает, а Таня поменяла замки на входной двери, то Лили нетрудно плотски не может безлюдно утомлять, если, конечно, она не барабанит в окно, сопровождая сие горестными причитаниями. Ответом ми было короткое молчание.

– Когда у вас появятся собственные дети, – едва изнеможденно обронила Таня, – вы, являться может, поймете, что я имею в виду.

Господи, безлетно текущий крутой в рукаве у всех родителей! И где уже ми понять?!

Таня предложила ми деньги, дай тебе компенсировать затрата на содержание Лили, временно их не будет. Но я свысока отказалась, хотя, по правде говоря, фабула Лили обошлось ми намного дороже, чем я рассчитывала. Лили, как оказалось, не желала насыщаться фасолью на тосте или сэндвичами с сыром. Она просила одарить ей денег и возвращалась с домашним хлебом, экзотическими фруктами, греческим йогуртом, экологично чистым цыпленком – одним словом, с основными продуктами питания среднего класса. И я безотчётно вспоминала Танин землянка и то, как Лили стояла около огромного холодильника и бездумно закидывала в рот кусочки свежего ананаса.

– Кстати, – сказала я, – а кто таковой Мартин?

В разговоре по новой повисла короткая пауза.

– Мартин – мой бывший друг. Лили настаивает на том, дай тебе с ним увидеться, балдеж зная, что мне сие неприятно.

– А можно ми штукенция его телефона? Чтобы знать, где она. На всякий пожарный, временно вы не будет.

– Номер телефона Мартина? А мне-то спирт зачем?! – взвизгнула Таня, и телефон отключился.


Со времени моей встречи с Лили кое-что неосязаемо изменилось. И не то с тем ваш покорнейший слуга свыклась с постоянным подростковым бедламом в своей почти что несущественный квартире, и все же пишущий эти строки стала принимать блаженство от присутствия в своей жизни Лили. Приятно было лакомиться не в одиночестве, а в компании, находиться с ней недалеко на диване накануне телевизором, обмениваясь репликами по поводу происходящего на экране, и с непроницаемым анфас обследовать ее стряпню. «Ну и откуда ми было знать, что для картофельного салата нужен отварный картофель? Господи бог мой, это же попросту салат!»

На работе ваш покорный слуга прислушивалась, как папаши, отправляясь в деловую поездку, желали своим отпрыскам спокойной ночи: «Не расстраивай мамочку, Люк… Да неужели?.. Нет, правда? Какой мудрый мальчик!» За этим положительно следовала смущенная улыбка, нет-нет да и они понимали, что нам однако слышно, а потом диалог шипящим шепотком по телефону с аргументами в свою защиту: «Нет, я тогда далеко не не обещал повернуть его позднее школы. Нет, я был ужас занят в Барселоне… Да, был… Нет, ты просто не слушала».

В моей голове не укладывалось, как можно было отдать кому-то жизнь, страстно сего ребенка, пещись о нем, а когда ему исполнилось шестнадцать лет, заявить, якобы твоя милость чрезвычайно утомлен, а потом предпочеть замки, с намерением не пускать его в дом. Ведь шестнадцать лет – это детский возраст, так? Несмотря на все попытки Лили из себя взрослой, я видела, что она до нынешний поры чистый ребенок. Это чувствовалось по тому, как она нетрудно возбуждалась и приходила в восторг. По тому, как она зачастую дулась, корчила рожи накануне зеркалом в ванной и мгновенно засыпала невинным сном.

Я вспоминала свою сестру с ее чистой любовью к Тому. Вспоминала своих родителей, спокон века готовых оказать содействие нас с Триной и протянуть руку помощи, ежели и пишущий сии строки давным-давно вышли из детского возраста. И в такие моменты пишущий эти строки как никогда неутешительно жалела о том, что в жизни Лили не было Уилла и что его недостает в моей жизни. Уилл, ты должен был фигурировать тогда , не проронив слова укоряла я его. На этом месте потребно был взяться твоя милость .


Я взяла себя воскресенье день, что, по мнению Ричарда, было грубым нарушением дисциплины. («Вы вернулись на работу лишь число недель назад. Я просто ума не приложу, с какой сие стати вам собираетесь заново исчезнуть».) Я улыбнулась и, как хорошая ирландская девушка, поблагодарила Ричарда низким реверансом, а затем отправилась домой, где застала Лили за покраской стены в гостевой комнате в ярко-зеленый цвет.

– Ты вроде говорила, что хотела учинить стены поярче, – увидев, что я стою с отвисшей челюстью, бросила Лили. – Я сама заплатила за краску.

– Ладно. – Я сняла накладка и расшнуровала туфли. – Только постарайся, пожалуйста, до вечера закончить. Потому что-то моя персона взяла на завтра отгул, – переодевшись в джинсы, добавила я. – Я собираюсь передать тебе кое-какие вещи, которые любил твой папа.

Она застыла, ярко-зеленая масть капала с кисточки на ковер.

– Какие такие вещи?

– Сама увидишь.


Мы ехали весь с утра до ночи под саундтрек музыкальной подборки из айпода Лили, в результате зачем душераздирающие траурные литургия о любви и разлуке уж вследствие одну секунду сменялись бьющим по ушам яростным гимном ненависти к человечеству. Я же оттачивала мастерство заботиться за дорогой, не обращая внимания на шум, а сидевшая поблизости Лили заседатель в такт музыке, пора от времени выбивая по приборной доске барабанную дробь. Хорошо, подумала я, что она получает наслаждение от поездки. Но вот зачем всецело непонятно, так это дьявол человеку двум барабанные перепонки.

Мы начали со Стортфолда, я показала Лили места, где мы с Уиллом в большинстве случаев делали остановку, так чтобы перекусить, места для пикника в полях за городом, его любимые скамейки близко замка, и Лили из вежливости старалась не демонстрировать, как ей скучно. Хотя справедливости в угоду нужно заметить, что очень горестно передавать горячность от созерцания бесконечных полей. Поэтому аз многогрешный попросту рассказала ей, что, в некоторых случаях автор сих строк лишь познакомились, Уилла ни за какие коврижки было не вытащить из дому и как путем различных уловок, дабы одолеть его упрямство, я начала полегонечку получать его на улицу.

– Ты должна понять, что твой благодетель ненавидел находиться во власти от других, следственно все эквивалентно какой парад на улицу некто переносил чрезвычайно болезненно, затем что его мучила ажно не сама подчиненное положение от своих помощников, а скорее то, что это видят другие.

– Даже ежели сие была ты.

– Даже ежели сие была я.

Она на секунду задумалась.

– Мне это в свою очередь было бы неприятно. Я, например, стерпеть не могу, если меня видят с мокрой головой.

Мы посетили художественную галерею, где Уилл учил меня награждать «хорошее» современное мимика от «плохого» (чего ваш покорнейший слуга приближенно и не научилась делать), но практически всё-таки картины на стене вызывали у Лили только кислую гримасу. Мы заглянули в винную лавку, где Уилл в свое пора заставил меня подвергнуть проверке непохожие сорта источник («Нет, Лили, нынче я не будем дегустировать вина»), а затем отправились в тату-салон, где он во время оно уговорил меня произвести татуировку. Лили попросила у меня денег в долг, с намерением предпринять себя татуировка (я еле не разрыдалась от облегчения, эпизодически умелец сказал, что никаких татуировок для лиц младше восемнадцати лет), а потом уговорила меня изъявить мою наколку в виде маленькой пчелки. Это был нераздельно из тех редких случаев, при случае ми посчастливилось родить на нее впечатление. Она громко расхохоталась, узнав, какую татуировку выбрал для себя Уилл: слова «Употребить до 19 марта 0007 года», выколотые на груди.

– У тебя согласно правилам такое же мерзкое впечатление юмора, – заявила ваш покорный слуга Лили, тем самым откровенно доставив ей удовольствие.

И в этот минута большак салона, услышав отечественный разговор, заметил, что у него лакомиться моська праздник татуировки.

– Я храню фотка всех сделанных мной тату, – сказал он, улыбнувшись из-под висячих напомаженных усов. – Люблю направлять их учет. Только напомните ми точную дату.

Мы молча смотрели, как он перелистывает ламинированный скоросшиватель. И вот оно, позитив за июль, едва неуд годы назад, большой проект черно-белой надписи, исправно наколотой на золотистую кожу Уилла. Я стояла, уставившись на снимок, и от нахлынувших воспоминаний у меня на секунду перехватило дыхание. Этот до боли информированный миниатюрный черно-белый прямоугольник; я мыла его мягкой тряпочкой, сушила, мазала кремом, прижималась к нему лицом. Я протянула было руку, но Лили меня опередила, ее пальцы с обгрызенными ногтями приветливо погладили фото.

– Думаю, я тоже такую сделаю, – сказала она. – Типа этой. Когда подрасту.

– А как он поживает? – услышали пишущий сии строки звук хозяина салона, и дружно обернулись. Он сидел на своем рабочем кресле и задумчиво потирал покрытое цветными наколками предплечье. – Я его помню. Квадраплегики нас редкостно посещают. Он парень с характером, да?

Внезапно у меня комиссионка встал в горле.

– Он умер, – без страха сказала Лили. – Мой папа. Он умер.

– Прости, дорогуша, – поморщился ремесленник тату. – Я не знал.

– А можно ми схватить сие себе? – Лили принялась выкрадывать фотомордочка из пластикового кармана.

– Конечно, – наскороту ответил он. – Если хочешь, бери. Да ладно, получи непосредственно в пластике. На случай, ежели пойдет дождь.

– Спасибо, – кивнула Лили, бережно засовывая фотография под мышку.

Хозяин до оный поры единовременно пробормотал близкие извинения, и мы вышли из салона.


Мы сели перекусить – впервинку за весь день – в местном кафе, и я, чувствуя, как постепенно улетучивается приподнятое настроение, вводные положения говорить. Я рассказала Лили все, что знала, о романтических отношениях Уилла, о его успешной карьере, о том, что он был из тех людей, согласие которых было не так-то нетрудно заслужить, ну разве аюшки? произвести бог знает что из ряда пошел вон выходящее или рассмешить его дурацкой шуткой. Рассказала, каким спирт был, когда-когда да мы не без; тобой встретились, и как сильно симпатия дальше изменился, став символически ласковее и научившись веселиться мелочам жизни, в частности внутренние резервы дополнить меня на смех.

– Например, за то, что я опасалась обследовать непривычную еду. У моей мамы нет переводу не блещущий новизной пакет из десяти блюд, которые симпатия по очереди готовит в течение последних двадцати пяти лет. И ни в одно из них не входит квиноа. Или лемонграсс. Или гуакамоле. А твой папашка целое сие любил.

– И ты сегодня тоже?

– Ну, на самом деле аз многогрешный каждые пару месяцев пробую гуакамоле. Скорее, в память о нем.

– А тебе что, не нравится?

– Да нет, на вкус вроде бы ничего. Но уж жуть до чего способный на зеленые сопли.

Я рассказала Лили о последней подружке Уилла, о том, как мы феерически испортили ее подвенечный танец, от случая к случаю мы уселась Уиллу на колени и он начал кружить на своей моторизированной инвалидной коляске по танцполу, а она подавилась своим напитком, да так, что тот полился у нее после нос.

– Серьезно? Ее свадьбу?

И вот в душном зале маленького кафеюшка ваш покорный слуга постаралась поднять преднамеренно для Лили направление ее отца, и, возможно, потому, что мы были далече от дома, со всеми сложностями нашей совместной жизни, или потому, что ее предки находились в тот же миг на континенте, или потому, что впервые в жизни один человек рассказывал ей забавные и милые истории об ее отце, но Лили хоть сколько-нибудь пришла в себя и начала улыбаться, задавать вопросы и радостно кивать, точно бы находила в моих ответах аффирмация по какой-то причине такого, о чем возлюбленная и сама догадывалась. Да, да, несомненно спирт был особенно таким. Да, возможно, я и сама в свой черед такая.

Мы с ней проговорили чуть ли не до полудня, не обращая внимания на остывший вероятно на столе и настойчивые предложения усталой официантки упрятать со стола остатки тостов, которые наша сестра заказали пара часа назад, и я снег возьми голову поняла, что впервые за все период могу освежить аюшки? в памяти Уилла без щемящего чувства в сердце.

– А как насчет тебя?

– Ты о чем? – Я положила финальный кусочек в рот и покосилась на уже готовую выйти изо себя официантку.

– Что случилось с тобой потом папиной смерти? Я хочу сказать, похоже, ты гораздо свыше успела сделать, эпизодически была с ним, вопреки на его инвалидное кресло, чем сейчас, без него.

Я едва не подавилась куском пища и судорожно попыталась проглотить его.

– Я, естественно, в некоторой степени делаю. И сейчас ужас инда занята. Я имею в виду на работе. Ведь нет-нет да и работаешь посменно, достаточно нелегко по малой мере отчего-то планировать. – (Лили критически подняла брови, но ничего не сказала.) – И у меня все еще болит бедро. Я еще не готова начать альпинизмом. – (Лили полегоньку помешивала остывший чай.) – И вообще, моя жизнь полна событий. Ведь утеря невинности с крыши вряд ли дозволено наречь обычным делом. И впечатлений короче на год вперед!

– Неужели твоя милость считаешь, что падать с крыши – это занятие?

На минуту автор обе притихли. Я сделала углублённый вдох, пытаясь смирить перетолки в ушах. Появившаяся официантка с видом победительницы убрала со стола пустые тарелки и поспешно отнесла на кухню.

– Эй! – нарушила ваш покорнейший слуга тишину. – А я рассказывала тебе, как возила твоего папу на скачки?


Моя машина сломалась, когда-когда автор сих строк успели минуть мешок миль по автостраде в сторону Лондона. Ни раньше ни позже. Лили, как ни странно, сохраняла олимпийское спокойствие. На самом деле ей инда было интересно.

– Со мной до нынешний поры ни разу такого не случалось, дабы машина, в которой ваш покорный слуга ехала, ломалась. Даже не подозревала, что сейчас такое пока что бывает.

А когда позднее ее заявления у меня отвисла протез (мой папа, например, постоянно умолял личный старешенький минивэн, обещая ему бензин лучшего качества, регулярную проверку давления в колесах и вообще вечную любовь, привезти его без проблем домой), Лили сообщила мне, что ее родаки произвольный бадняк меняли приманка «мерседесы». Правда, в основном потому, добавила она, что через дюжина месяцев устройство могла затерять рыночный вид, ввиду энергично возрастал ординар угрозы со стороны ее сводных братьев насквозь отмочить кожаный салон.

Мы грустно сидели в ожидании эвакуатора, чувствуя, как содрогается моя стопка машинка, в некоторых случаях мимо проезжает гнетущий грузовик. Решив наконец, что в целях безопасности нам отличается как небо ото земли выдраться из машины, мы вскарабкались на дорожную возвышение и, севши рядышком на траве, стали смотреть, как полуденное свет последовательно исчезает за эстакадой автодороги.

– А кто подобный Мартин? – спросила я, нет-нет да и наш брат исчерпали однако связанные с аварией темы для разговоров.

Лили невнимательно рвала траву поблизости с собой.

– Мартин Стил? Это мужчина, какой-никакой меня вырастил.

– А я думала, это был Фрэнсис.

– Нет. Урод нарисовался у нас, в отдельных случаях ми еще было семь.

– Знаешь, Лили, ты это брось. Кончай его где-то называть.

Она посмотрела на меня исподлобья:

– Ладно. Ты, наверное, права. – Лили улеглась на траву и сказала со сладкой улыбкой: – Пожалуй, я буду призывать его Хренососом.

– Тогда медянка полегче зови Уродом. А как так вышло, что ты его до сих пор навещаешь?

– Мартина? Он единственный папа, которого я действительно помню. Мама гомзиха с ним, эпизодически пишущий эти строки была маленькой. Он музыкант. Очень креативный. Он читал сказки и сочинял обо мне песни и вообще. Я просто… – азбука Лили и замолчала.

– А что приключилось посреди ним и твоей мамой?

Лили, порывшись в сумке, достала сигареты и закурила. Затянулась и, выставив прежде всего челюсть, выдохнула длинную струйку дыма.

– Однажды пишущий эти строки пришла со школы, меня позднее до сей времени привела жившая у нас девушка-иностранка, а мама объявила, что Мартин ушел. Она сказала, они решили, что им кризис миновал расстаться, так как они перестали ладить. – Лили сделала очередную затяжку. – Он вроде бы не был заинтересован в ее личностном росте или не разделял ее ви́дения будущего. В общем, хреномуть собачья! Думаю, она просто сейчас встретила Фрэнсиса и поняла, что Мартин вовеки не сможет доставить ей того, что такое? возлюбленная хочет.

– А именно?

– Денег. И большой дом. И возможность цельный праздник упражняться шопингом, зубы точить на кого с подругами, выскоблить домашние чакры, ну и так далее. Фрэнсис зарабатывает все состояние, занимаясь какими-то вещами как частный финансист в своем частном банке с с другими частными банкирами. – Она повернулась и внимательно на меня посмотрела. – Так что какое-то минута Мартин, в сущности, был моим отцом… В общем… аз многогрешный звала его папочкой положительно до того дня, как он от нас уехал. Он водил меня в детский городсад и начальную школу, ну и все остальное. А потом возлюбленная решает, что он ей надоел, и вот ваш покорнейший слуга прихожу домой, а он исключительно что… ушел. Дом ведь ее, вот он и ушел. И все дела. И мне запретили с ним видеться и даже базарить о нем, благодаря чего почто автор всего бережу старые раны и вообще совершенно усложняю. Ведь она, само собой, шибко страдает и находится на грани нервного срыва. – Здесь Лили ужас есть перевес на изобразила интонации Таниного голоса. – А когда ваш покорный слуга сделано на поверку на нее разозлилась, она заявила, что ни к чему что-то около переживать, так как он аж не мой папа. Да уж, самый счастливый порядок влепить меня в известность. – (Я с изумлением уставилась на нее.) – А потом в нашем доме тут же объявился Фрэнсис, ну и пошло-поехало. Огроменные букеты цветов и так называемый женатый успокоение в роскошном отеле для родителей с детьми, где, сей поры они милуются, меня как третьего лишнего отсылают с нянями на детскую площадку. А потом, полдюжины месяцев спустя, она приводит меня в «Пиццу-экспресс». Я думаю, она хочет меня порадовать и, возможно, Мартя возвращается, но она заявляет, что они с Фрэнсисом собираются пожениться, что это чудесно, что он достаточно ми чудесным отцом и что ваш покорнейший слуга должна его бог любить. – Лили пустила в воздух шайба дыма и принялась смотреть, как оно увеличивается, расплывается и исчезает.

– Но ты не смогла его полюбить.

– Я его возненавидела. – Лили безотрадно покосилась на меня. – Ведь инда ребенку понятно, если черт-те где его всего делов всего лишь терпит. Я ему сроду не была нужна. Только моя мама. Я даже вроде могу сие понять: кому травля копаться с чужими детьми? Так что, рано или поздно у нее родились близнецы, она отослала меня в пансион. Бац! Всем спасибо. Все свободны.

Глаза Лили наполнились слезами. Мне хотелось одолжить ее за руку, но она сидела, обняв коленки и образовав таким образом окрест себя какой-то барьер. Несколько минут я не проронив слова смотрели на автостраду, где, по мере того как солнце клонилось к горизонту, а облака окрашивались сказочным розовым цветом, полчище транспорта становился всё-таки интенсивнее.

– Знаешь, а я все же его нашла. – (Я удивленно повернулась к Лили.) – Мартина. Когда ми было ранее одиннадцать. Я услышала, как одна из нянек говорила прочий няне, что моей последней няне запретили рассказывать мне, что он звонил и наводил справки. Поэтому мы сказала ей, что она должна уведомить ми его адрес, а иначе пишущий эти строки пожалуюсь маме, что она ворует. И я отправилась стоймя к нему. Оказалось, что он жил дословно в пятнадцати минутах ходьбы от нас. Пайкрофт-роуд. Знаешь такую улицу?

Я покачала головой:

– А он был рад… тебя видеть?

Она помедлила с ответом.

– Не то слово. Просто счастлив. На самом деле дьявол малость не плакал. Сказал, что ужасно по мне скучал, что ему было плохо без меня и я могу приходить, если захочу. Но он еще успел снестись с кем-то еще, и у них родился ребенок. А когда твоя милость появляешься в доме, где есть сосун и вообще своя собственная нормальная семья, то начинаешь понимать, что ты лишше не часть этой семьи. Словно тебя использовали и выкинули за ненадобностью.

– Уверена, сам черт хоть не думал…

– Ну ладно. В любом случае пишущий эти строки сказала ему, что он ахти ненаглядный и вообще, но я достижимо не могу с ним видеться. Это будет казаться странно. И знаешь, я типа сказала ему: «Я ведь тебе не родная дочь», а он все равно ми названивает. Глупость какая-то. – Лили пылко помотала головой, и я не нашлась ась? ответить. Мы еще немножко помолчали, а потом она, подняв тараньки к небу, вдруг спросила: – А знаешь, что бесит меня сильнее всего? – (Я ждала.) – Когда симпатия вышла замуж, то поменяла мою фамилию. Мою собственную фамилию, и никто аж не потрудился запросить меня, хочу моя особа сего или нет. – Ее голос можно подумать надломился. – Я ведь хоть не хотела состоять Хотон-Миллер.

– Господи, Лили!

Она яростно потерла ряшка ладонью, будто стыдилась своих слез. Затянулась сигаретой, затушила хапец о траву и шумно потянула носом.

– И я во что-нибудь тебе скажу. Последнее период мамусечка и Хреносос беспрестанно лаются. И я нисколечко не удивлюсь, разве они разойдутся. А если сие случится, нам наверняка придется эмигрировать в новый дом, заменить фамилию, и никто ей пусть даже словечка не посмеет сказать, отчего зачем возлюбленная страдает и ей желательно горячо перемещаться далее , ну и прочая хрень. А через двушничек лета появится второй Урод и мои братцы получат фамилию Хотон-Миллер-Брансон, или Озимандиас, или Тудлпип, или как там еще. – Лили истерически расхохоталась. – К счастью, к этому времени моя особа сейчас буду далеко. Что, вернее всего, она вряд ли заметит.

– Неужели твоя милость точно думаешь, что ей на тебя нимало наплевать?

Лили несдержанно повернула голову в мою сторону, и взгляд, которым возлюбленная наградила меня, был не по возрасту умудренным и каким-то душераздирающим.

– Думаю, она меня любит. Но себя симпатия любит больше. Ведь иным способом да не сделаете могла бы симпатия где-то со мной поступать?

Глава 13

А на следующий дата у мистера Трейнора родился ребенок. Мой телефон зазвонил в 6:30 утра, и какое-то ужасное минутка мы думала, что случилось бог знает что страшное. Но это был мистер Трейнор, задыхающийся и взволнованный. Счастливым, дрожащим от слез голосом, характерным для всех новоиспеченных папаш, он сообщил ми важную новость:

– Это девочка! Восемь фунтов и одна унция! Абсолютно здоровенькая!

Он сказал мне, что она адски красивая, ничуть как Уилл в младенчестве, что я всенепременно должна примчаться глянуть на нее, а затем попросил разбудить Лили, что я и сделала. Я смотрела, как Лили, заспанная и молчаливая, слушает радостное извещение о том, что у нее… э-э-э… (у него ушло не меньше минуты, воеже сформулировать)… в настоящее время принимать до данный поры одна тетя!

– Ладно, – под конец пробормотала Лили и, еще немного подержав трубку у уха, добавила: – Угу… Конечно.

Она закончила словца два и передала ми телефон. Наши шары встретились, но она всего только одернула измятую футболку и отправилась спать, сытно закрыв за собой дверь.


Группа медицинских страховых агентов ранее была под таким хорошим градусом, что, по моим прикидкам, сделанным в 10:45, если бы они выпьют уже по одной, то их аккуратно не пустят на борт самолета. Я как раз удовольствие ниже среднего соображала, стоит ли им об этом говорить, от случая к случаю увидела в дверях знакомую светоотражающую куртку.

– Здесь, имя богу, медицинская содействие никому не требуется. – Я медленно подошла к нему. – По крайней мере, пока.

– Никак не могу полюбоваться на твой прикид. Сам удивляюсь почему. – Сэм залез на табурет и положил локти на стойку. – А твой парик… беда занятный.

Я поправила юбку из люрекса:

– Я вырабатываю статическое электричество. Это мое тайное оружие. Кофе хочешь?

– Спасибо. Но мне не дозволяется одиноко засиживаться. – Проверив рацию, он сунул ее назад в карман куртки.

Я сделала ему «американо», стараясь не показывать, как рада его видеть.

– А откуда твоя милость узнал, где я работаю?

– У нас был извещение к выходу комната четырнадцать. Подозрение на сердечный приступ. Джейк говорил мне, что ты работаешь в аэропорту, да и вообще, установить твое местонахождение оказалось не так литоринх сложно… – Он огляделся по сторонам. Страховые агенты на минуту умолкли. Насколько аз многогрешный успела заметить, Сэм был из той породы мужиков, при виде которых остальные сильный пол враз становятся тише. – Донна решила залететь в дьюти-фри. На предмет сумочек.

– Полагаю, ты уже успел обшарить пациента?

Сэм посмотрел на меня в упор:

– Нет. Сперва попью кофейку, а уж дальше буду вымаливать указаний более или менее выхода стриптиз четырнадцать.

– Смешно. И как, тебе посчастливилось уберечь этому пассажиру жизнь?

– Я дал ей кислота ацетилсалициловая и объяснил, что пить хорошо двойных эспрессо до десяти утра не самая удачная идея. Я польщен, что моя занятие как будто тебе таковский волнующей.

Тут я не выдержала и рассмеялась. А потом поставила до Сэмом кофе. Он с явным удовольствием нашел великий глоток.

– Что ж… Я вот шелковица подумал… Ты как, готова к очередному ненастоящему свиданию в ближайшее время?

– Со «скорой» или без нее?

– Определенно без.

– А мы сможем проговорить проблему трудных подростков?

– Мы сможем обсудить все, что пожелаешь.

Я опустила глаза, внезапно поймав себя на том, что непроизвольно тереблю завиток своих пушок из нейлонового волокна. Нет, это ж надо! Накручивать на палец волосы, забыв, что это парик! Я поспешно опустила руку.

– Повторяю сызнова раз. Обсудим все, что захочешь.

– А что ты… предлагаешь?

Он так протяжно молчал, что я покраснела.

– Может, обед? У меня? Сегодня вечером? Обещаю, неравно пойдет дождь, я не буду понуждать тебя просиживать в столовой.

– Я согласна.

– Ну, тогда заеду за тобой в семь тридцать.

Не успел Сэм прикончить кофе, как в зале появился Ричард. Он посмотрел на Сэма, после на меня. Я стояла, облокотившись на барную стойку, так что нас с Сэмом разделяло итого серия дюймов.

– Какие-то проблемы? – поинтересовался Ричард.

– Никаких проблем. – Сэм встал, и я, к своему удивлению, обнаружила, что он на целую голову за пределами Ричарда.

На лице Ричарда отразилась целая палитра чувств, и я без труда прочла безвыездно его мысли. Что здесь делает парамедик? Почему Луизка бездельничает? Я бы с удовольствием устроил Луизе хорошую выволочку, но этот мальчик жирно будет большой, и я не совсем понимаю, что здесь происходит, и вообще, я его несколько побаиваюсь. Это было до того забавно, что я едва-едва не рассмеялась.

– Итак. Сегодня вечером. – Сэм кивнул ми и поднялся по вине стойки. – Только не вздумай совлекать парик. Мне нравится, что ты такая огненная.

Водан из пьяной компании, красномордый и очень самодовольный, откинулся на спинку стула, так что его рубашка, обтянув немалый живот, тревожно затрещала по швам.

– А что, может сейчас прочтешь нам лекцию о допустимой норме алкоголя?

– Ну что вы! Не отказывайте себя ни в чем, джентльмены, – отсалютовал ему Сэм. – Встретимся после год-два.

Я смотрела, как он вышел в зал отправлений, где у газетного киоска его еще ждала Донна. Повернувшись в фас к бару, я заметила, что Ричард неотрывно наблюдает за мной.

– Хочу сосредоточить твое внимание, Луиза, я не одобряю, что ты в рабочее сезон занимаешься своей личной жизнью, – заявил он.

– Отлично. Обязательно передам ему, с тем в следующий раз в год по обещанию не приезжал на вызов по поводу сердечного приступа у выхода стриптиз четырнадцать.

У Ричарда окаменела челюсть.

– И кстати, он что-то после говорил относительно парика. Типа с намерением ваша сестра позднее его не снимали. Этот парик – лизгольд корпорации «Тематические бары „Шемрок и кловер“». Вы не имеете карт-бланш нести его в свободное от работы время.

Это было сейчас повыше моих сил. Я громко расхохоталась:

– Да неужели?

У Ричарда хватило совести крошечку покраснеть.

– Такова стратегия компании. Парик по слухам униформой.

– Черт возьми! Похоже, в будущем придется выкупать накладка ирландской танцовщицы за собственные деньги. Эй, Ричард! – окликнула я его, когда-никогда дьявол был сделано в дверях кабинета. – Вы, случайно, не в курсе, а я смогу нажить за него ясачный вычет?


Я вернулась домой, но Лили не застала. Единственными свидетельствами ее пребывания были выброшенная ящик из-под хлопьев и кучка владенья непонятной этиологии на полу в коридоре. Я попробовала протелефонировать ей и, не получив ответа, задумалась о том, как найти среднее посреди сверхзаботливыми родителями, нормальными родителями и Таней Хотон-Миллер. Но затем, выбросив сие из головы, я пошла в душ, с намерением подготовиться к свиданию, которое категорично не могло сообразоваться настоящим свиданием.


Шел дождь, небесная лазурь разверзлись задолго по прошествии того, как мы приехали на поле Сэма, и пока пишущий сии строки бежали от мотоцикла в его вагон, то успели чуть ли не до нитки промокнуть. С меня долго капала вода, да и вообще было неприютно в мокрых носках.

– Стой здесь, – распорядился Сэм, рукой стряхивая воду с волос. – Ты не можешь отбывать заключение в мокрой одежде.

– Похоже на начало куда плохого порнофильма, – заметила я.

Сэм, застыв, посмотрел на меня, и я поняла, что ляпнула лишнее. Тогда моя персона попыталась улыбнуться, но вместо улыбки получилась жалкая гримаса.

– Ладно, – тусклым голосом бросил Сэм.

Он исчез в недрах вагона и через секундочку вернулся со свитером и чем-то слыхать штанов для бега.

– Это штаны Джейка. Свежевыстиранные. Хотя, может, и недостаточно порнографические. Если захочешь переодеться, моя спальня пошел прочь там, а ванная за соседней дверью. Смотри, как тебе удобнее.

Я прошла в его спальню и закрыла за собой дверь. Дождь неуклонно барабанил по крыше вагона и заливал мутными потоками окна. Я собралась было задернуть занавески, но потом вспомнила, что, опричь нахохлившихся, мокрых кур во дворе, меня после этого сам черт не увидит. Я стащила мокрые брюки и футболку и вытерлась полотенцем, которое Сэм осмотрительно дал ми сообща с одеждой. А затем постучала по стеклу, решив погонять, действительно без особого успеха, кур во дворе, что, как я следом сообразила, было, скорее, в духе Лили. Тогда мы поднесла лентион к лицу, втянув носом воздух, и виновато оглянулась, ровно человек, лишь в чем дело? нюхнувший кокаина. Полотенце было совсем как выстиранным, и тем не менее от него исходил едва-едва схватываемый благоухание мужского тела. После смерти Уилла моя персона поуже успела забыть, что такое букет мужчины. Почувствовав, что мне не по себе, я поспешно отложила полотенце.

Двуспальная станок занимала утилитарно по сию пору область комнаты. Узкий посудный горка служил гардеробом. В углу опрятно стояли двум туман рабочих ботинок. На прикроватной тумбочке лежала открытая книга, подле виднелась моська Сэма и какой-то блондинки с волосами, спустя рукава стянутыми узлом. Она обнимала его за плечи и улыбалась в объектив. Не супермодель, конечно, но в ее улыбке было кое-что интригующе неотразимое. Она явно принадлежала к числу тех женщин, кто часто и охотно смеялся. И вообще, она была, когда не запрещается в такой мере выразиться, женским вариантом Джейка. Мне вдруг стало быть его еще как жалко, и я поспешила отвернуться, чтоб не впасть в меланхолию. Иногда ми казалось, что нас всех затянула водоворот горя, но мы отказываемся облегчать остальным, что идем на дно. Интересно, ну? Сэм отказывается барабанить о потере любимого человека по той же причине, что и я? Поскольку не успеешь твоя милость начинать текущий ящичек Пандоры, как твоя кручина легким облачком вырвется наружу, омрачив разговор.

Тогда пишущий эти строки сделала сложный инспирация и попыталась собраться.

– Просто постарайся здорово сопроводить вечер, – повторила ваш покорнейший слуга совет своей группы психологической поддержки.

Позволь себя уж на что порядочно секунд счастья .

Я вытерла подтеки туши под глазами и собралась было причесаться, но, посмотрев в маленькое зеркало, поняла, что с волосами сносно свершить не удастся. Тогда автор этих строк натянула широкий кофта Сэма, пытаясь не обращать внимания на некоторую закадычность момента надевания одежды чужого мужчины, надела бермуды Джейка и взглянула на свое отражение.

Ну что скажешь, Уилл? Просто повадный вечер. Это ведь вовсе ни плошки не значит, да?

Увидев меня, Сэм усмехнулся и закатал рукава свитера.

– Ты сейчас выглядишь парение на двенадцать.

Я прошла в ванную, выжала джинсы, футболку и рубашку над раковиной и повесила на рейлинг для занавески для душа.

– А что твоя милость дальше стряпаешь?

– Да вот, собирался обработать салат, но погода к этому приметно не располагает. Поэтому надобно импровизировать. – (В кастрюле на плите кипела вода, да так, что запотели окна.) – Ты ведь ешь пасту, да?

– Я ем все.

– Прекрасно.

Сэм открыл бутылку вина, налил ми чаша и кивнул на узкое сиденье. Столик передо мной был накрыт на двоих. На секунду ми из чего можно заключить не по себе. Надо несложно расставлять сети пора и наслаждаться маленькими радостями жизни. Я уже сходила на танцы. Попугала кур во дворе. А теперь собираюсь нахватать охотка от вечера глаз на глаз с мужчиной, кой хочет состряпать для меня обед. Какой-никакой, но все же прогресс.

Сэм, следует быть, догадался о той борьбе, что сейчас происходила в моей душе, благодаря этому в чем дело? спирт подождал, нонче автор этих строк попробую вино, и, продолжая в некоторой степени перемешивать на плите, сказал:

– Так ты об этом боссе ми говорила? О сегодняшнем мужике?

Вино оказалось превосходным. Я сделала вновь единолично глоток. Пока у меня плут Лили, я на всякий быль не насчет частностей отказалась от алкоголя и теперь чувствовала, что мои защитные барьеры исчезают.

– Угу.

– Мне знаком экой фигура мужчин. Если тебя сие так например маленько утешит, то я аккуратно знаю, что через пятерка полет у него или образуется шанкр желудка, или начнется эректильная дисфункция.

– Что ж, это обнадеживает, – рассмеялась я.

Наконец Сэм сел за стол, поставив передо мной миску с дымящейся пастой.

– Твое здоровье! – Он поднял фиал с водой. – А теперь расскажи, что там у тебя с твоей потеряшкой.


Господи, какое успех произвести допустимость даже с кем-то поговорить! Я настолько отвыкла от общения с людьми, умеющими по-серьезному слушать – однако в баре мне, наоборот, приходилось у кого есть профессия до невероятия с теми, кто не слышал никого, сверх того себя, – что беседовать с Сэмом итак для меня настоящим откровением. Он не перебивал, не говорил, что он думает или что мне, по его мнению, следовало сделать. Он просто слушал, и кивал, и подливал ми вина, а когда за окном совершенно стемнело и я поняла, что хочу знать его мнение, наконец-то сказал, наполнив выше- бокал:

– Ты взяла на себя бог большую ответственность.

Я откинулась назад, поболтав ногами:

– Не думаю, что у меня был выбор. Знаешь, я воспользовалась твоим советом и теперь неустанно спрашиваю себя: а что бы сказал ми Уилл? – Я глотнула вина. – Хотя всегда получилось сложнее, чем я рассчитывала. Я надеялась, что просто познакомлю ее с дедушкой и бабушкой, и все придут в полный восторг, и получится самый истовый хеппи-энд, вовсе как в телевизионных программах на тему воссоединения семей. – Я пристально смотрела на Сэма, он не менее изучающе смотрел на свои руки. – По-твоему, я сумасшедшая, что ввязалась в эту историю?

– Отнюдь. Слишком беда сколько людей заботится до невероятия о своем счастье, в полной мере не задумываясь о том, какие разрушительные последствия сие может иметь. Ты не поверишь, как долго подростков ми надо намечать по уик-эндам. Пьяных, обкуренных, обдолбанных. Родители или слишком поглощены собственными делами, или вообще исчезают в неизвестном направлении, а детишки существуют в вакууме, а потом идут неверной дорожкой.

– Так ты считаешь, не долго думая расположение уже хуже, чем было?

– А кто его знает? Но я вижу целое свыше запутавшихся детей. И знаю, что лист ожидания приема у детского психиатра в больнице длиннее твоей руки. – Сэм сухо улыбнулся. – Ладно, начинать не будем о грустном. Надо уродиться загородить птиц на ночь.

Мне хотелось запросить у него, как такой понимающий индивидуальность может круглым счетом кой-как принадлежать к чувствам собственного сына. Мне хотелось спросить, понимает ли он, с чего Джейк денно и нощно печальный. Но после того, как Сэм накормил меня вкусным обедом и терпеливо выслушал, я сочла, что с моей стороны хорэ неделикатно задавать столько нелицеприятные вопросы. И тут моя особа отвлеклась на кур, по очереди запихиваемых в курятник, а затем вернулся Сэм, который-нибудь принес со двора смачный смрад свежести, одним словом, минута был упущен.

Сэм налил ми покамест вина, и я с удовольствием выпила. Я позволила себя надергать веселье от уютной обстановки вагончика, от приятной тяжести в животе, от общества сего мужчины, занимавшего меня разговорами. Он рассказывал, как ему приходилось придерживать за руки стариков, которые не проронив ни слова терпели домашние страдания, и о сложных выездах, позднее которых спирт чувствовал себя всё деморализованным, и о странном ощущении того, что они выполняют не ту работу, которую должны делать. А я хозяйственно слушала, личиной попав на время нимало в другой мир, следила за его руками, пламенно описывающими в воздухе круги, за его улыбкой, которая точно бы просила не воспринимать по сию пору чрезмерно серьезно. Я следила за его руками. Я следила за его руками.

И, поймав себя на том, что мои мысли приняли нежелательное направление, я покраснела и поспешно глотнула вина.

– А где ныне Джейк?

– Я его примерно не вижу. Полагаю, у своей подружки. – Сэм сокрушенно покачал головой. – Ее семейство кажется семьи Уолтон [13] : ворох братьев и сестер, а еще мамаша, которая всё дата дома. Ему нравится после тусоваться. – Сэм сделал хлебок воды. – Итак, а где же Лили?

– Без понятия. Я два раза посылала ей эсэмэски, но она даже если не потрудилась ответить.

Господи, одно токмо его бытность на меня один раз чудеса действует! Он казался дважды крупнее, дважды резче обычного среднестатистического мужчины. Меня слово в слово притягивали его глаза, которые во время разговора дьявол несильно прищуривал, можно представить пытаясь убедиться, что правильно меня понял… А еще легкая небритость подбородка, объём плеч под мягким шерстяным свитером. Я перевела суждение на его сильные пальцы, которыми некто вполслуха барабанил по столу. Такие умелые руки… Я вспомнила, с какой осторожностью возлюбленный в машине «скорой помощи» поддерживал мою голову, и его щипанцы были единственным, что помогало ми придерживаться за жизнь. Он посмотрел на меня и улыбнулся, и я почувствовала, что млею как последняя дура. Ладно, на срок у меня открыты глаза, это, наверное, не страшно.

– Луиза, может, хочешь кофе?

Нет, он явно смотрит на меня а именно особенно. Я покачала головой.

– Может, хочешь…

И, не успев дельно подумать, я перегнулась от кормежка и, схватив Сэма за затылок, поцеловала его. Он помедлил точь в точь секунду, а затем наклонился впереди и ответил на мой поцелуй. Кто-то из нас, кажется, опрокинул чаша с вином, но мне ранее было наплевать. Мне хотелось ласкать его вечно. Волевым усилием аз многогрешный прогнала уйдите безвыездно мысли о том, что это было, что это могло подразумевать и в каком дерьме автор могу оказаться. Вперед, начинай жить!  – говорила пишущий эти строки себе. И я целовала его до умопомрачения, превращаясь в один бьющийся пульс, и думала до невозможности о том, что мне позывает с ним сделать.

Он отстранился первым. И вид у него был отдаленно ошарашенный.

– Луиза…

– Мм? – Я услышала, как на пол упало кое-что из столовых приборов.

Я вскочила с места, он тоже встал и притянул меня к себе. Мы, сметая совершенно на своем пути, слились в жарком объятии. И мир вкруг перестал существовать. Были лишь только руки, и губы, и – господи мой! – запах, и вкус, и ощущения на кончиках пальцев. Во мне чисто единственный за другим рассыпались разноцветными огнями крошечные фейерверки, а потайные уголки мой тела, которые мы считала давным-давно умершими, прогрессивно пробуждались к жизни. Он поднял меня на руки, и я обвилась округ него, такого большого, сильного и мускулистого. Я целовала его лицо, ухо, запустив рычаги в его мягкие темные волосы. А потом дьявол опустил меня на пол, и мы стояли на лицо к лицу, и он просто ел меня глазами, и в его взгляде застыл невысказанный вопрос.

Я задыхалась.

– Знаешь, потом того несчастного случая ваш покорнейший слуга вновь ни разу не раздевалась в присутствии посторонних.

– Ничего страшного. Я прошел медицинскую подготовку.

– Нет, я серьезно. Видок у меня сызнова тот. – Неожиданно у меня на глаза навернулись слезы.

– Ты хочешь, ради автор этих строк помог тебе разгадать себя лучше?

– Это самый рвотный порошок шов…

Он поднял рубашку, продемонстрировав двухдюймовый багровый след на животе:

– Вот смотри. Меня пырнул ножом австралиец с психическим расстройством. Четыре возраст назад. И вот еще… – Он повернулся и показал оливковый синюха на пояснице. – А это в прошлую субботу меня пнула какая-то питок подзаборная. Женщина. – Он поднял руку. – Вот сломанный палец. Прищемил каталкой, когда-когда поднимал жирно будет тучного пациента. Ой, я совершенно забыл… На, смотри. – Вдоль чресла у него шла тонкая пшеничная водка зигзагообразная шеренга со следами от швов. – Дырка в боку неизвестного происхождения позже драки в ночном клубе на Хокни-роуд в прошлом году. Копы беспричинно и не нашли того, кто это сделал.

Я смотрела на его велий торс, местами усыпанный шрамами.

– А этот откуда? – Я осторожно дотронулась до небольшого шрама внизу живота. На ощупь оропон его казалась бог горячей.

– Это? Аппендикс. Мне было девять.

Я окинула взглядом его тело, дальше посмотрела на его ряшка и, не сводя с него глаз, принялась черепашьим ходом затягивать сквозь голову джемпер. Я дрожала как осиновый акьяб самочки не знаю почему: то ли от холода, то ли от нервного возбуждения, то ли от его близости. Он подошел ко мне углубленно и нежно пробежался пальцами по моему бедру.

– А знаешь, я все помню. Вот тут у тебя было внутреннее кровотечение. – Он провел рукой по моему обнаженному животу, тот или другой тотчас же автоматически напрягся. – А вот тогда у тебя было багровое недостаток на коже. Я еще о ту пору испугался, что поврежден какой-то врождённый орган. – Он положил теплую пригоршня ми на живот, и внезапно ми таким образом хоть в петлю полезай дышать.

– Никогда бы не подумала, что слова «повреждение внутренних органов» могут рокотать этак сексуально.

– Ой, это автор единаче лишь начал… – Он медленно провел меня в направлении спальни. Я села на кровать, все еще не сводя с него глаз, а он встал на колени, пробежав руками по моим ногам в джинсах. – А еще автор этих строк помню это. – Он осторожно приподнял мою правую ногу, на которой остался оранжево-красный шрам, и нежно провел по нему большим пальцем. – Вот здесь. Перелом. Повреждение мягких тканей. Должно быть, было до смерти больно.

– Надо же, а у тебя, оказывается, хорошая память.

– Большинство своих пациентов автор на следующий день хоть не узнаю, встреть автор этих строк кого-нибудь из них нечаянно на улице. Но вот тебя, Луиза, упустить изо виду невозможно.

Он наклонился и поцеловал меня в подъем стопы, по времени обходительно провел ладонями по ноге и навис нужно мной, удерживаясь на вытянутых руках.

– Ну что, а сейчас сделано ни ложки не болит?

Я покачала головой, на секунду онемев. Мне вдруг следовательно на все наплевать. Наплевать на то, что, присутствовать может, он сексуальный маньяк, а быть может, нетрудно играет со мной в какие-то игры. Наплевать, если бы возлюбленный сразу сломает ми блюдо бедро.

Подобно морскому приливу, он завоевывал и оный и другой инч мой тела, а я сонно лежала на спине, смакуя новые ощущения. И с каждым его движением полипноэ мое совершенно чище замирало, и наконец ваш покорный слуга ранее могла слышать тишину. На секунду спирт впился в мое харя взглядом, по времени закрыл бельма и поцеловал, медлительно и очень нежно. Потом стал нерезко спускаться на меня; это сладостное чувство тяжести мужского тела разбудило во мне доныне спавшее вожделение. Мы целовались, его губы щекотали ми шею, от его кожи исходил жар, и я, пьяная от возбуждения, непроизвольно выгнулась дугой и обвила его ногами.

– О боже! – задыхающимся голосом простонала я, когда-когда ты да я остановились передохнуть. – Какая жалость, что ты ми окончательно не подходишь!

– Ты не находишь, что это… не самый неподходящий диалог для постели?

– Но ты же не будешь попозже плакать, да?

– О… нет, – потерянно заморгал он.

– И я хочу, воеже твоя милость знал. Я не какая-то дальше одержимая. И не собираюсь впоследствии носиться за тобой по пятам. Или расспрашивать о тебе Джейка, сей поры твоя милость в душе.

– Что ж… угодно слышать.

И, установив инструкция игры, я притянула его к себе и целовала, целовала до тех пор, временно удачно не забыла все, о чем пишущий сии строки токмо что-нибудь говорили.


Полтора часа через автор лежала на спине и затуманенными глазами глядела в низкий потолок. Моя кожа горела, прах ныли, болели те места, которые, как мне казалось, по определению не должны болеть, но тем не менее по сию пору мое тварь было объято доныне невиданным чувством покоя, можно представить самую малость в середине меня растаяло и приобрело новую форму. Нет, похоже, я вообще не смогу стать с постели, а так и останусь лежать.

Никогда не знаешь, что может произойти в дальнейшем падения с большой высоты .

Нет, это определенно была не я, а кто-то другой, думала я, когда, краснея, вспоминала последние двадцать минут. Неужели мы действительно… Неужели действительно… Боже мой! Голова положительно шла кругом. У меня сызнова вовеки не было такого секса. За все семь лет, что я была с Патриком. Это словно соотносить сендвич с сыром с… чем? С блюдом изысканной кухни? С огромным стейком? Не выдержав, я громко хихикнула и тут же прикрыла пасть рукой. Нет, я точно была хозяйка не своя.

Сэм мирно дремал у меня под боком, и я несильно приподнялась на локте, с целью отпустило его рассмотреть. Боже мой! – в уме ахнула я, любуясь чертами его лица, твердой линией рта. И во мне, естественно, тут же проснулось непреодолимое корыстолюбие коснуться его, или просто поцеловать, или хотя бы приничь к нему во всем телом. А что, разве задержать руку, обрушиться немного поближе, напакостить губы, с намерением автор смогла…

– Эй! – сонно открыл дьявол глаза.

…И тут меня якобы озарило.

Господи боженька мой! Я стала одной из них.


Одевались наша сестра почти что в полном молчании. Сэм предложил ми чая, но я ответила, что мне надлежит скорее вернуться домой – проверить, как там Лили.

– Ее семья уехала собираться со силами и… – введение аз многогрешный и замолчала, пригладив спутанные волосы.

– Конечно. – Он посмотрел на меня, чисто сомневаясь, стоит ли продлевать разговор, и в результате ограничился тем, что спросил: – Так ты хочешь унестись неуклонно сейчас?

– Да… Если можно.

Я забрала из ванной свою одежду, чувствуя себя боязливо и до противного трезвой. Нет, я не должна изъявлять ему своего смятения. Теперь моя персона была до дна сосредоточена на том, ради устраняться от него, сложение далекой и чужой, инда для себя самой. Когда аз многогрешный вышла из ванной, Сэм, уже полностью одетый, домывал посуду. Я старалась на него не смотреть. Так было проще.

– А можно ми дать взаймы твои вещи? Мои так и не высохли.

– Конечно. Просто… Ну да ладно. – Порывшись в ящике, он протянул ми пластмассовый пакет.

Я взяла у него пакет, и мы остались ходить на месте.

– Спасибо за… сладкий вечер.

– Приятный. – Он посмотрел на меня так, будто пытаясь нечто понять. – Ну ладно.


На улице было темно, мозгло и довольно прохладно. Когда автор ехали обратно, я изо всех сил старалась не прижиматься щекой к его спине. Несмотря на мои протесты, он заставил меня одолжить его кожаную куртку, которая оказалась в открытую нелишней. Мы остановились у моего под своей смоковницей в четверть двенадцатого. Мне даже пришлось снова крат обозреть на часы, поскольку, по моим ощущениям, с тех пор, как он за мной заехал, прошла целая жизнь.

Я слезла с мотоцикла и начала стаскивать куртку. Но он заглушил мотор.

– Уже поздно. Давай провожу тебя до квартиры.

На секунду замявшись, я сделала кислую мину и индифферентно сказала:

– Ладно. Если одну каплю подождешь, я отдам тебе твою одежду.

Он окинул меня странным взглядом. Затем шаляй-валяй передернул плечами, личиной желая показать, что ему, собственно, без разницы, и вошел за мной в дом.


Когда наш брат вышли из лифта, нас оглушил обрушенье музыки. И я верно поняла, откуда родом симпатия доносился. Я быстро прохромала по коридору, на секунду замялась у дверей своей квартиры и медленно открыла дверь. Лили стояла среди прихожей, в одной руке сигарета, в другой – чара вина. На ней было желтое бельё в цветочек, которое ваш покорнейший слуга купила в бутике с винтажными вещами в те далекие времена, в некоторых случаях покамест любила наряжаться. Я уставилась на нее во все глаза, а обнаружив на ней до нынешний поры единодержавно цель своего туалета, от неожиданности покачнулась, так что Сэму пришлось осмыслить меня за талию.

– Классная кожа, Луиза! – Лили вытянула в будущем ногу. – А почему твоя милость сие не носишь? У тебя столько стремных шмоток, а ты все время ходишь в джинсах, футболках и повседневной одежде. Скукотища! – Она прошла в мою комнату и через побудь здесь вернулась с золотым комбинезоном подобно семидесятые, тот или другой автор этих строк по большей части носила с коричневыми ботинками. – Нет, ты только погляди! Все, я тоже таковой хочу!

– А ну-ка сними их, – сказала я, рано или поздно вернула себя дарование говорить.

– Что?

– Эти колготки. Сейчас же сними их. – Мой голос казался каким-то задушенным и странно чужим.

Лили с удивлением посмотрела на черные с желтым колготки:

– Да нет, я серьезно, у тебя здесь масса правильных винтажных шмоток. «Биба», «Диана поле Фюрстенберг». А это пурпурное туалет в стиле Шанель? Ты хоть представляешь, сколь целое сие стоит?

– Сними их!

Возможно заметив, что я нечаянно оцепенела, Сэм принялся ненавязчиво подталкивать меня вперед:

– Послушай, почему бы нам не пройти в гостиную и…

– Я с места не сдвинусь, сей поры симпатия не снимет сии колготки.

Лили скорчила недовольную рожу:

– Господи! Расслабься. Было бы через ась? психовать!

Я молча смотрела, кипя от ярости, как Лили начинает собирать мои колготки в черную и желтую полоску, вспыльчиво взбрыкивая, эпизодически те застревали на бедрах.

– Не порви их!

– Это просто чета колготок!

– Нет, это не просто дружка колготок. Это… подарок.

– И тем не менее всего-навсего брат колготок, – пробормотала Лили.

Наконец колготки были сняты. Я смотрела невидящими глазами на черно-желтую горку на полу. Из соседней комнаты послышался шум вешалок. Должно быть, она спешно возвращала на место мою одежду.

А минуту после в гостиной появилась Лили. В лифчике и трусиках. Лили убедилась, что привлекла наше внимание, и только о ту пору принялась наволакивать вследствие голову короткое платьице, вихляя тощими бледными бедрами. Затем наградила меня сладкой улыбкой:

– Я иду в клуб. Можешь меня не ждать. Очень рада смотреть вам снова, мистер…

– Филдинг, – подсказал Сэм.

– Мистер Филдинг, – улыбнулась ми Лили. Хотя ее вино бедно походила на улыбку.

Громко хлопнула дверь – и она испарилась.

Тяжело дыша, я наклонилась и подняла колготки. Села на диван и принялась тщательно их разглаживать, проверяя, нет ли затяжек и прожженных сигаретой дырок.

Сэм сел неподалёку со мной.

– Ты в порядке? – спросил он.

– Со стороны я, наверное, кажусь полоумной, – заметила я. – Но это…

– Ты не обязана нисколько объяснять.

– Я тогда была нимало другим человеком. Они означали, что… Он подарил… – введение мы прерывающимся голосом и осеклась.

Мы молча сидели в притихшей квартире. Я понимала: мне надо взять кое-что сказать, но в голове однако смешалось, пустословие неизвестно куда исчезли, а в горле застрял ком.

Я сняла куртку и протянула Сэму.

– Все хорошо, – едва выдавила я. – Тебе всё не обязательно оставаться.

Я чувствовала на себе его взгляд, но не решалась взвить глаза.

– Ну тогда… Тогда моя особа тебя оставляю.

И прежде нежели автор успела обнаружить рот, он исчез.

Глава 14

На этой неделе ваш покорнейший слуга опоздала на встречу нашей группы психологической поддержки. Хотя ми до этих пор солидно повезло, что я вместе тама попала. Лили сварила ми в знак примирения кофе, а затем разлила зеленую краску на полу в прихожей, оставила в кухне картонку с мороженым храниться на боку и медленно таять, забрала мои ключи от дома купно с ключами от машины, вследствие чего в чем дело? бог весть куда задевала свои, в результате в чем дело? ваш покорный слуга опоздала на работу, и в довершение общем без спросу «одолжила» на вечер моего парик. Я подобрала накладка с пола недалеко ее постели, а когда в ванной примерила его под зеркалом, у меня возникло такое чувство, лже- с моей головой делает вещь невообразимое староанглийская овчарка.

Когда пишущий эти строки появилась в церковном зале собраний, все уже собрались в кружок. Наташа подолгу подвинулась, с тем моя персона могла прилуниться на пластиковый стулик неподалёку нее.

– Сегодня автор поговорим о признаках того, что мы, возможно, движемся дальше, – сказал Марк, держа в руках кружку с чаем. – И это окончательно не обязательно достоит бытовать чем-то значительным: сменой круга общения, или полным обновлением гардероба, или чем-то еще. Нет, я говорю о тех мелочах, которые свидетельствуют о том, что вы понемножку справляетесь со своим горем. Вы не поверите, почем таких признаков отдельный из вас оставляет незамеченными – возможно, случайно, а возможно, намеренно, потому ваша сестра испытываете вчувствование вины ради желания ходить дальше.

– Я посещаю сайт знакомств, – сообщил Фред. – Он называется «С мая по декабрь».

В ответ послышался неясный брожение умов удивления и одобрения.

– Весьма похвально. – Маркуша наклонился вперед, обхватив руками колено. – А что твоя милость хочешь в результате получить? Компанию? Помнится, ты как-то говорил, что тебе не хватает человека, с которым позволено было бы наставлять рога воскресными вечерами. Возле пруда с утками. Там, где ты как-то гулял с женой.

– Ой нет! Это для секса по Интернету. – (От неожиданности Мака поперхнулся чаем. Возникла короткая пауза, один человек протянул ему бумажную салфетку отереть брюки.) – Секс по Интернету. Ведь сим всё-таки занимаются, да? Я уже посещаю три сайта. – Фред поднял руку, загибая пальцы. – «С мая по декабрь» – это для молодых женщин, которым нравятся зрелые мужчины, «Сладкие папики» – для молодых женщин, которым нравятся зрелые мужской элемент с деньгами, и… э-э-э… «Горячие жеребцы». – Он задумался. – Ну, это без уточнения.

Все оторопело молчали.

– Как хорошо состоять оптимистом! – к концу нарушила тишину Наташа.

– А как насчет тебя, Луиза?

– Хм… – замялась я, а потом подумала: какого черта!  – Ну, на выходных моя особа ходила на свидание.

Я услышала тихое «ух ты!» и смущенно потупилась. Да уж, вспоминая перипетии пирушка ночи, я начинала обильно краснеть.

– Ну и как все прошло?

– Это было… неожиданно.

– Она с кем-то перепихнулась. Нет, она определенно с кем-то перепихнулась, – констатировала Наташа.

– Она вся светится, – заметил Уильям.

– А он делал какие-то телодвижения в твою сторону? – поинтересовался Фред. – Выдавал тебе авансы?

– А ты не вспоминала о Билле?

– Не настолько, в надежде сие могло меня остановить… Ну, я попросту чувствовала, что хочу учинить несколько такое… – Я пожала плечами, стараясь не смотреть на Джейка. – Я просто хотела догнать себя… живой.

Слова «почувствовать себя живой» вызвали явное похвала у всех без исключения членов нашей группы. Ведь сие было вот поэтому и есть то, к чему в глубине души стремился отдельный из нас. Мы все хотели раскабалиться от своих горестных оков. Вырваться из подземного таблица мертвых, где осталась частичка наших сердец, попавших в ловушку погребальных урн. И я была рада, что впервые могла проинформировать взять хоть в некоторой степени хорошее.

Маркуха хорошо кивнул:

– По-моему, это весьма пышущий здоровьем мнение на вещи.

Сунил в свою хвост сообщил, что он снова-здорово начал слушать музыку, а Наташа рассказала, что смогла выпить горькую чашу фотографии мужа из гостиной в спальню, в надежде не переводить на него пара слов кто ни попало раз, когда-никогда к ней кто-нибудь заходит. Дафна доложила, что перестала тайком отведывать рубашки своего мужа, которые остались нависать в шкафу.

– Положа руку на сердце, должна признаться, что они общо чище им не пахнут. Думаю, это просто ранее вошло у меня в привычку.

– А ты, Джейк?

Вид у Джейка как и прежде был не слишком счастливым.

– Похоже, я стал сильнее тусить.

– А ты попробовал покамест однова переговорить с отцом, что ты чувствуешь?

– Нет.

Я старательно избегала взгляда Джейка. Ведь ваш покорный слуга не знала, как дьявол в курсе, и чувствовала себя адски беззащитной.

– Думаю, ему кто-то нравится.

– И он что, так и продолжает трахаться?

– Нет, похоже, ему действительно бог знает кто нравится.

Я почувствовала, что снова заливаюсь краской. Чтобы попрятать лицо, пришлось наклониться, притворившись, так сказать ми желательно сейчас утереть нечистота на туфле.

– Джейк, а с чего твоя милость сие взял?

– Позавчера дьявол завел о ней собеседование за завтраком. Сказал, что решил кончать со случайными знакомствами. Что он кое-кого встретил и хочет познать покончить с ней паче прочные отношения.

Теперь моя персона ранее сидела красная как рак. Не может быть, в надежде пустое место нисколько не заметил!

– Так ты считаешь, он наконец понял, что случайные сношения не решение проблемы? Я хочу сказать, что если дьявол любил твою маму так, как ты нам об этом говорил, то, возможно, ему, до нежели сызнова влюбиться, нужно было принять много мук эпоха повышенной сексуальной активности, какой большей частью характеризуется частой сменой половых партнерш, – заметил Марк.

– Ну, случайных связей у него было лишше нежели достаточно, – заметил Уильям. – Если питать доверие для кому Джейку, то его отец – человек не промах.

– Джейк? А что твоя милость в настоящее время чувствуешь? – спросил Марк.

– Все очень странно. То есть я, конечно, скучаю по маме, но, по-моему, это хорошо, что он решил ворошиться дальше.

Я терялась в догадках, что именно сказал ему Сэм. Интересно, а он упомянул мое имя? Я попыталась представить, как они, сидя на кухне своего маленького вагончика, разговаривают по душам за чаем с тостами. Щеки у меня текстуально пылали. И не опережает ли Сэм события? Может, и говорить-то уже особняком не о чем? Мне определенно следовало категорично подпустить турусы Сэму, что я не считаю наши взаимоотношения серьезными. Нет, еще не время. Еще не время, с намерением Джейк обсуждал нас на людях.

– А ты видел эту женщину? – поинтересовалась Наташа. – Тебе возлюбленная понравилась?

Джейк на секунду опустил голову и потер лицо.

– Угу. Это был молчаливый ужас. – (Я моментально выпрямилась.) – Он пригласил ее в воскресенье на завтрак, и она оказалась прямо кошмарной. На ней был малешенький топ, тот или иной заключая ничто не прикрывал. И она безостановочно меня обнимала, будто бы да мы из тобой с ней сто планирование знакомы, и слишком оглушительно хохотала, а когда папашка поезжай в сад, она сделала круглые глаза, склонила голову на сторону и начала сюсюкать со мной, можно подумать автор этих строк незначительный ребенок.

– Ох уж каста ми рука стимулировать голову набок! – поддакнул Уильям, и зал согласие зашумел. Ведь весь знали эту манеру наклонять голову набок.

– А когда папаша вернулся, она по-дурацки хихикала и постоянно встряхивала волосами, по правилам юнга какой, несмотря на то ей поуже открыто тридцатник, ежели не больше. – Джейк неприязненно поморщился.

– Тридцатник! – воскликнула Дафна, быстро спрятав глаза. – Подумать только!

– По мне, между тем стрела-змея полегче та, которая выспрашивала у меня, что у него на уме. Она, по крайней мере, не прикидывалась моим лучшим другом.

Джейк говорил что-то еще, но я сделано не слушала. У меня зазвенело в ушах, заглушая целое накипь звуки. Как можно было существовать подобный идиоткой? Я вспомнила, как Джейк вытаращился на меня, эпизодически Сэм впервой при нем заговорил со мной. Ведь Джейк беспременно хотел меня предупредить, а я оказалась до тех пор тупой, что проигнорировала это.

Меня бросило в жар, а потом затрясло. Я больше ни секунды не могла сохраниться здесь.

– Хм… Я совсем забыла. У меня назначена встреча. – Я судорожно схватила сумочку и поднялась с места. – Простите.

– Луиза, ты в порядке? – забеспокоился Марк.

– Все отлично. Ладно, мне надо бежать. – И, растянув цедильня в фальшивой улыбке, от которой заболели щеки, я ринулась к двери.


Он был там. Конечно был. Он только в чем дело? въехал на парковку и сейчас снимал шлем. Я вышла из церковного зала и замерла на верхней ступеньке, возбужденно прикидывая, как мне пробиться к своей машине, не столкнувшись с ним, но поняла, что все мои надежды напрасны. Сперва моего диэнцефалон зафиксировал его силуэт, а затем и все нервные окончания пришли в возбуждение. Я испытала странное волнение чувств. Это и прилив удовольствия, и восхищение тем, экой возлюбленный большой, и воспоминание о его сильных руках на моем теле. А потом – слепая умоисступление и стук в висках от невыносимого унижения.

– Эй… – начал он, заметив меня.

Его улыбка была непринужденной, а глаза лучились нескрываемым удовольствием. Обольститель хренов!

Я специально замедлила шаг, чтоб спирт заметил страдальческое слово на моем лице. Мне было наплевать. Неожиданно мы стала похожа на Лили. И мне было фиолетово на приличия. Это ведь не я, а он, переспав с одним человеком, тотчас же прыгает в постель к другому.

– Молодец, хорошая работа, чертов засранец! – выплюнула ваш покорнейший слуга и кинулась к своей машине, ради спирт не увидел моих слез.


С этого момента, кажется по мановению волшебной палочки злопамятный колдуньи, тревоги начали множиться как снежный ком. Рич стал до этих пор въедливее, он постоянно жаловался, что мы немножко улыбаемся и нам не хватает «жизнерадостного шарма», в результате что клиенты уходят от нас в гриль-бар «Воздушные крылья». Погода испортилась, небосклон затянуло свинцовыми облаками, по поводу едва тропических ливней рейсы неизменно задерживались, и аэропорт оказался забит раздраженными пассажирами, ну и в довершение всего, ни раньше ни позже, грузчики объявили забастовку.

– А чего твоя милость ожидала? Меркурий движется с востока на запад, – варварски сказала Вера, рявкнув на посетителя, попросившего не так пенки в капучино.

А дома Лили была мрачнее тучи. Она сидела в гостиной, приклеившись к мобильнику, и ничто не могло расширить ей настроение. С каменным выражением лица, слово в слово как у ее отца, она часами смотрела в окно, словно, подобно ему, была загнана в ловушку. Я пыталась объяснить ей, что желто-черные колготки подарил ми Уилл, что дело не в цвете или фасоне, а в том, что они…

– Ну да, ну да. Колготки. Ладно, проехали, – сказала она.

Уже три ночи сряду аз многогрешный чуть было не не сомкнула глаз. А просто лежала, уставившись в потолок, и лелеяла холодную ярость, угнездившуюся в груди и решительно не желавшую меня покидать. Я злилась на Сэма, но еще больше – на себя. Он дважды присылал ми эсэмэски, сводящие с ума фальшивые «??», на которые моя персона даже если не потрудилась ответить. Похоже, я совершила классическую ошибку большинства женщин, которые тотально игнорируют то, что мужчина говорит или делает, а прислушиваются до невероятности к зову своего сердца, изменнически нашептывающему: «Со мной безвыездно склифосовский по-другому». Я поцеловала его. Я пошла у него на поводу. И оказалась повсюду виновата.

Я пыталась расколоть себя, что еще счастливо отделалась. Твердила себя с ложным пафосом, что лучше стрела-змея обнаружить правду сейчас, чем через цифра месяцев! Старалась глянуть на ситуацию глазами Марка: как хорошо, что я сделала акт вперед! Ведь пустой вывод в свой черед результат! По крайней мере, сексуальность был отличным! Но затем дурацкие горячие драгоценности начинали идти из моих дурацких глаз, и я, размазывая их по щекам, говорила себе: вот что бывает, нет-нет да и теряешь наблюдательность и слишком около подпускаешь к себе кого-то.


Как нас учили на занятиях нашей группы, вакуум – идеальная питательная окружающая обстановка для депрессии. Гораздо не чета что-нибудь деять или хотя бы планировать. А иногда обман счастья может мимовольно поднять депрессию. Мне опротивело повторяться до дому и каждый приём захватывать Лили в прострации на диване, а еще чище опротивело уделывать вид, примерно сие в порядке вещей, а потому в пятницу повечеру автор этих строк заявила ей, что завтра автор едем сталкиваться с миссис Трейнор.

– Но ты же сказала, что она не ответила на твое письмо.

– Может, она его нетрудно не получила. Ну и пусть. Рано или поздно мистер Трейнор сообщит о тебе своей семье, посему нам овчинка выделки стоит поначалу повидаться с миссис Трейнор.

Лили синь порох не ответила. Я приняла ее затишье за знак согласия и на этом успокоилась.

В тот вечор моя персона случайно для себя стала охватывать одежду, которую Лили что-то около на равных вытащила из коробки, одежду, которую аз многогрешный не доставала с тех пор, как два возраст взад уехала из Англии в Париж. Не было никакого смысла постоянно сие носить. После смерти Уилла автор этих строк почувствовала себя решительно другим человеком.

Однако без дальних слов ми глядишь захотелось переменить брюки и зеленый прикидон ирландской танцовщицы на что-то другое. Я нашла свое во время оно слегка любимое темно-синее мини-платье, которое выглядело хватит за глаза сдержанным для официального визита, выгладила его и аккуратно сложила. Я сказала Лили, что мы выезжаем в девять утра, и отправилась спать, размышляя о том, как утомительно населять в одном доме с человеком, кой считает вверх своего совершенства вскидывать глаза на кого тебе в глаза или нормально отвечать, а не бурчать что-то невнятное.

Через червон минут потом того, как я легла в кровать, мне под дверь просунули написанную от руки записку.

Дорогая Луиза!

Прости, что взяла без разрешения твою одежду. И спасибо за все. Признаю, что иногда ваш покорнейший слуга без затей занозища в заднице.

Прости.

Лили. Чмоки-чмоки.

P. S. И все же тебе ясно требуется волочить сии вещи. Они ГОРАЗДО отпустило того барахла, что ты заурядно надеваешь.

Я открыла калитка и увидела Лили. Она посмотрела на меня без улыбки, шагнула заранее и крепко обняла, да так, что у меня затрещали ребра. Затем повернулась и, не говоря ни слова, исчезла в гостиной.


Утро выдалось погожим и жизнерадостным, и у нас моментально поднялось настроение. Нам предстояло мало-мальски часов пути до маленькой деревушки в Оксфордшире, местечке с огороженными изгородью садами и пропеченными солнцем каменными стенами горчичного цвета. Всю дорогу аз многогрешный болтала без умолку, в основном ради умолчать нервозность на пороге встречей с миссис Трейнор. Насколько пишущий эти строки успела заметить, самым тяжелым в общении с подростками было то, что для них ваш брат ровно престарелая чужая тетушка на свадьбе, а потому что ни попадя ваше говорение они воспринимают не кто иной так.

– Скажи, а что твоя милость любишь делать? Когда твоя милость не в школе. – (Лили пожала плечами.) – А у тебя поглощать расчёт в жизни? – (Она смерила меня насмешливым взглядом.) – Но у тебя опять-таки несомненно с возрастом появились какие-то хобби, да?

Она тут же представила ми поразительный перечень своих прежних увлечений: конкур, лакросс, хоккей, фортепьяны (пятая ступень), бег по пересеченной местности, теннис.

– Ничего себе! Тогда благодаря тому твоя милость не захотела ударяться уж на что чем-то дальше?

Она фыркнула, опять-таки передернула плечами и положила уходим на приборную доску, тем самым показывая, что тема закрыта.

– А вот твой папаня любил путешествовать, – заметила я, проехав покамест серия миль.

– Ты это сделано говорила.

– По его словам, он побывал по существу везде, за вычетом Северной Кореи. И Диснейленда. Он рассказывал ми о таких местах, о которых автор аж не слышала.

– Мои ровесники оторванно не ищут приключений. Все уже давным-давно открыто. А те, кто путешествует дикарями под поступлением в универ, жуткие зануды. Вечно треплются касаясь какого-нибудь классного бара, кто они нарыли на Пхангане [14] , или улетной наркоты, которой их угощали в дождевых лесах Бирмы.

– Но тебе ни в каплю не обязательно браться за бивачный посох дикарем.

– Да, но если твоя милость видел убранство уж на что одного «Мандарин ориентал» [15] , то считай, что видел их все, – зевнула Лили, а несколько минут через заметила, выглянув из окна: – Я когда-то ходила после этого в школу. Это была единственная школа, которая ми положительно нравилась. У меня со временем была подружка. Ее звали Холли.

– И что случилось?

– У мамы возникла навязчивая идея, что это неправильная школа. Она сказала, что у школы баста невысокие данные или типа того. А это нетрудно была четвертушка школа-интернат. Не академическая. И они меня оттедова перевели. А после сего пишущий эти строки более не хотела смущать покой друзей. Какой смысл, ежели они меня затем который раз переведут?!

– А ты поддерживаешь складность с Холли?

– Да так, не особенно. Мы ведь все равно не можем встречаться.

У меня сохранились смутные память о женской дружбе в подростковом возрасте, которая была поскорее страстью, чем попросту дружбой. И подобная товарищество строго не выдерживает испытания разлукой.

– Итак… зачем собираешься делать? Если в самом деле не вернешься в школу.

– Я так в отдалении не загадываю.

– Но, Лили, тебе придется об этом подумать.

Она закрыла глаза, тем самым давая понять, что я старая нытик и разговор закончен. А затем заново поставила лапти на пол и принялась соскребать вишневый политура с большого пальца руки.

– Луиза, я и правда не знаю. Быть может, последую твоему вдохновляющему примеру. И займусь чем-нибудь потрясающим. Совсем как ты.

Пришлось содеять мало-мальски глубоких вдохов, в надежде позаимствовать себя в руки и ехать дальше. Нервы, сказала ваш покорнейший слуга себе. Она сейчас прямо все на нервах. А затем, воеже позлить Лили, я переключилась на волну «Радио-2», врубила сборник на полную громогласность и оставила его орать.


Мы нашли Фор-Акрз-лейн с помощью какого-то местного жителя, выгуливавшего собаку, и остановили машину подальше от «Лисьего коттеджа», скромного беленького домика с соломенной крышей. Перед домом алые розы обвивали железную арку, а на ухоженных клумбах изысканные бледные дары флоры боролись за место под солнцем. На подъездной дорожке был припаркован микроскопический хетчбэк.

– Да, похоже, она не купается в роскоши, – выглянув из окна, заметила Лили.

– Вполне премиленький домик.

– Обувная коробка.

Я сидела, прислушиваясь к стуку мотора.

– Послушай, Лили. Прежде нежели да мы со тобой войдем. Не надо усердствовать многого ждать. Миссис Трейнор – леди маленечко чопорная. Она прячется за строгими манерами. И говорит слыхать как учительница. Одним словом, в отличие от мистера Трейнора, она вряд ли кинется тебя обнимать.

– Мой дедушка – лицемер! – фыркнула Лили. – Он делает вид, личиной твоя милость для него самый видный личность на земле, а на самом деле симпатия просто-напросто высранный подкаблучник.

– Будь добра, не называй его сраным подкаблучником.

– Я такая, какая есть. И с какой стати ми по неизвестной причине дальше из себя строить? – надулась Лили.

Мы еще трошки помолчали. Я поняла, что ни одна из нас не горит желанием первой вырасти на крыльцо.

– Может, испробовать сызнова в один из дней позвонить ей? – предложила я, вынимая телефон.

В это утро пишущий эти строки поуже два раза пыталась протелефонировать госпожа Трейнор, но ее радиотелефон был переведен на голосовую почту.

– Только не надо с ходу объяснять, кто я такая, – паче чаяния попросила Лили. – Мне просто… Я просто хочу посмотреть, какая симпатия из себя. Прежде нежели говорить, что я ее внучка.

– Конечно, – в момент оттаяв, согласилась я.

И Лили, уже не слушая меня, выскочила из машины и размашисто зашагала к воротам; ее руки были сжаты в кулаки отнюдь как у боксера на пороге выходом на ринг.


Миссис Трейнор стала белесый как лунь. Ее волосы, во время оно окрашенные в каштановый цвет, пока что были отнюдь белыми и короткими, что ее до черта старило: она была похожа на человека в дальнейшем тяжелой болезни. И вообще, со времени нашей последней встречи симпатия сильно похудела, а под глазами у нее залегли красновато-коричневые тени. Она растерянно посмотрела на Лили. Судя по ее изумленному взгляду, она вообще не привыкла смотреть у себя посетителей. А потом симпатия заметила меня, и у нее за единый вздох расширились глаза.

– Луиза?

– Здравствуйте, госпожа Трейнор. – Я выступила заранее и протянула руку. – Вот проезжали мимо. Не знаю, получили ли ваш брат мое письмо? Ну, я и подумала, что неплохо было бы приехать поздороваться, – основные положения ваш покорный слуга аффектированно жизнерадостным тоном и осеклась.

Последний единожды наша сестра с ней виделись, если ваш покорнейший слуга помогала помещать комнату ее покойного сына, а до этого, рано или поздно купно были свидетелями его последнего вздоха. И я поняла, что мое приваливание вмиг оживило в ее памяти что один сих события.

– Мы… без труда любовались вашим садом.

– Розы «Дэвид Остин», – подала альт Лили.

Миссис Трейнор посмотрела на нее так, примерно лишь только без дальних слов заметила пребывание незнакомой девочки, и улыбнулась, неискренне и неуверенно:

– Да-да. Именно так. Какие глубокие познания. Это… Ради бога, простите. У меня не слишком постоянно бывают посетители. Как ты сказала, тебя зовут?

– Это Лили, – объяснила я.

Лили обменялась рукопожатием с миссис Трейнор, не сводя с нее пристального взгляда. Не менее пристального, чем у самой обращение Трейнор. С минуту да мы от тобой не вместе с руки топтались на крыльце, а затем госпожа Трейнор, ясно поняв, что у нее кто в отсутствии выбора, повернулась и распахнула дверь:

– Полагаю, вам лучше войти в дом.


Коттедж оказался отнюдь крошечным, а потолки до тех пор низкими, что даже я, минуя из прихожей на кухню, была вынуждена пригнуться. Я ждала, все еще госпожа Трейнор приготовит чай, а Лили в это срок мерила шагами малюсенькую гостиную, лавируя в кругу отполированными до блеска немногочисленными предметами антикварной мебели, которую аз многогрешный запомнила до текущий поры в свою бытность в Гранта-хаус, и рассеянно трогая безделушки, а затем возвращая их на место.

– А как… вас поживаете? – Голос госпожа Трейнор казался таким бесцветным, кажется ее ни на лепту не интересовал отповедь на вопрос.

– Очень хорошо, спасибо.

В кухне воцарилось неловкое молчание.

– Очень симпатичная деревушка.

– Да. Действительно. Я решительно не могла остаться в Стортфолде.

Она налила думаю из заварочного чайника, и я неохотно вспомнила о Делле, переваливающейся, как утка, по кухне обращение Трейнор.

– А вы тутовник взять хоть кого-нибудь знаете?

– Нет, – отрезала возлюбленная с таким видом, чисто сие была единственная причинность ее переезда в Оксфордшир. – Не могли бы вас поймать молочник? На этом подносе околесица понятно не помещается.

А затем были тягостные получас вымученного разговора. Миссис Трейнор, встарь обладавшая, как представительница верхушки среднего класса, врожденной способностью властвовать ситуацией, прямо растратила близкий пожертвование организовывать светскую беседу. Когда моя особа говорила, мне казалось, что она приблизительно далеко. Она задавала вопрос, а затем помощью чирик минут его повторяла, чисто ей не удалось унять в памяти ответ. И у меня даже если промелькнула мысль, а не увлеклась ли она, грешным делом, антидепрессантами. Лили не сводила с миссис Трейнор глаз, лик девочки было как открытая книга, а я сидела в лоне ними, единовластно непрерывный сгусток нервов, и ждала развязки.

Я трещала без умолку, вещая в пустоту. Рассказывала о своей жуткой работе, о жизни во Франции, о том, что у родителей совершенно прекрасно, спасибо, – одним словом, несла всякую околесицу, лишь бы построить сие ужасное, тягостное молчание, которое неотвратимо возникало в комнате кто ни попало раз, как я затыкалась. Скорбь госпожа Трейнор плотным саваном накрыла ее крошечный дом, лишая потенциал не только говорить, но и дышать. И если горесть добавило мистеру Трейнору седых шерсть и пару лишних морщин, то миссис Трейнор оно поглотило целиком, не оставив и следа от той энергичной, гордой женщины, которую ваш покорнейший слуга во время оно знала.

– И что привело вы в наши места? – наконец-то спросила она.

– Э-э-э… Да так, навещали друзей, – ответила я.

– А откуда вам доброжелатель друга знаете?

– Я… Я когда-то была знакома с отцом Лили, – потупилась я.

– Как мило, – заметила госпожа Трейнор, и мы с Лили, пристыженно улыбнувшись, душа в душу переглянулись.

Я смотрела на Лили, ожидая, что она ми поможет, но Лили лже- оцепенела: вкруг себя взирать очами на страдания этой женский пол было меньше ее сил.

Мы выпили по второй чашке чая и в третий, а возможно и в четвертый, раз похвалили парк обращение Трейнор, и я всегда минута старалась отпугнуть от себя неприятное чувство, что хозяйка в родных местах терпит наше в бытиё из последних сил. Мы были в этом месте лишними. Хорошее муштрование не позволяло госпожа Трейнор изъявлять приманка чувства, но она воочью мечтала побыстрее остаться в одиночестве. Об этом сладкоречиво свидетельствовали ее жесты, вымученные улыбки, безуспешные попытки взять шефство разговор. Я не сомневалась: как только автор сих строк откланяемся, она съежится в кресле или поднимется к себе спальню, где свернется калачиком на кровати.

А затем пишущий эти строки заметила одну странность: полное неприбытие фотографий. Если прежде в Гранта-хаус во все концы стояли детские позитив Уилла и Джорджины (на пони, на горнолыжных курортах) и всей их семьи, в томище числе и дальних родственников, то в этом крошечном коттедже по отношению ко всему не было ни одного снимка. Маленькая бронзовая бирюлька лошади, акварелька с какими-то гиацинтами. И ни одного портрета. Я заерзала на стуле, полагая, что, оказываться может, упустила нечто из виду. Возможно, фотокарточка стоят на подоконнике или на столике в дальнем углу. Но нет, летник был ни чуточки безликим. Я подумала о собственной квартире и о своих неудачных попытках оборотить ее в некое схожесть настоящего дома. И внезапно почувствовала себя опустошенной и полностью разбитой.

Уилл, что ты с нами со всеми сделал?

– Луиза, нам, наверное, уже пора. – Лили демонстративно посмотрела на часы. – Ты ведь самочки говорила, что не хочешь попасть в пробку.

Я удивленно уставилась на нее:

– Но…

– Ты сказала, что мы не станем задерживаться, – звонким голосом отчеканила Лили.

– О да. Движение на этом месте архи плотное, – поднялась с места обращение Трейнор.

Я сердито посмотрела на Лили и уже открыла рот, с намерением возразить, но тут зазвонил телефон. Миссис Трейнор вздрогнула, чисто таковой журчание был ей незнаком. Она растерянно посмотрела на нас, самоочевидно мучаясь сомнениями, стоит ли вынимать трубку. А затем, от случая к случаю не реагировать на звонок сделано из чего можно заключить без труда неприлично, она извинилась и прошла в другую комнату, с тем ответить.

– Что ты делаешь? – наехала аз многогрешный на Лили.

– Мне кажется, так нельзя, – с несчастным видом ответила Лили.

– Мы не можем уйти, не сказав ей правды.

– Я не могу. Не сегодня. Это все как-то…

– Да, я согласна, тебе не откладывая страшно. Но, Лили, погоди на нее. Мне кажется, что, когда твоя милость скажешь правду, ей действительно горазд легче. Ну так что?

У Лили от удивления расширились глаза.

– Какую правду ваш брат хотите ми сказать? – Миссис Трейнор застыла как каменная у двери в маленькую прихожую. – Что именно вас полагается ми сообщить?

Лили посмотрела на меня, позже перевела представление на миссис Трейнор. Я почувствовала, как время можно представить остановилось. Лили проглотила комок в горле и выставила будущий подбородок:

– Что я ваша внучка.

– Моя… кто? – малость помолчав, спросила госпожа Трейнор.

– Я дочь Уилла Трейнора.

Ее слова эхом разнеслись по маленькой комнате. Миссис Трейнор перевела на меня взгляд, предлогом желая проверить, не разыгрываем ли мы ее.

– Но… сего не может быть.

Лили уязвленно попятилась.

– Миссис Трейнор, я понимаю, что это для вас сущий шок… – начала я.

Но миссис Трейнор меня не слышала. Она свирепо уставилась на Лили:

– Откуда у моего сына могла приступить дочь, о которой моя персона ни аза не знала?

– Потому в чем дело? мамуся никому не говорила, – прошептала Лили.

– Все это время? Как такое могло доходить до нас тайной всегда сие время? – Миссис Трейнор повернулась ко мне. – А вы знали об этом?

Я судорожно сглотнула:

– Именно оттого моя особа вы и написала. Лили сама меня нашла. Ей не терпелось проведать о своей семье. Миссис Трейнор, мы вовсе не желаем наделать вы боль. Просто Лили хотела войти в курс дела с бабушкой и дедушкой, а с мистером Трейнором получилось не совсем удачно…

– Но Уилл бы хоть умри ми сказал, – покачала головой госпожа Трейнор. – Я это безапелляционно знаю. Он ведь был моим сыном.

– Если ваша милость ми не верите, я готова сломаться ихор на генетический анализ, – скрестив шуршики на груди, заявила Лили. – Но мне от вас шиш не нужно. Я не собираюсь у вас пробывать и вообще. У меня снедать собственные деньги, неравно сие то, о чем вас думаете.

– В данный время мы ни о чем не… – основы госпожа Трейнор.

– И не надо беспричинно в страхе на меня смотреть, – перебила ее Лили. – Словно пишущий эти строки первопричина заразы, которую ваша милость неумышленно подцепили. Нет, я ваша внучка. Чтоб вас знали. Господи!

Миссис Трейнор черепашьим ходом опустилась на стул, прижав трепещущую руку ко лбу.

– Миссис Трейнор, вам нехорошо?

– Не уверена, что я… – Миссис Трейнор закрыла ставни с таким отрешенным видом, лже- на все сто и полностью ушла в себя.

– Лили, думаю, нам пора. Миссис Трейнор, я оставлю вас стриптиз своего телефона. Мы вернемся, при случае вас успокоитесь и на досуге умиротворенно постоянно обдумаете.

– Говори за себя. Я не собираюсь семо возвращаться. Она считает меня лгуньей. Господи! Ну и семейка!

Лили окинула нас презрительным взглядом и ринулась к выходу, по дороге опрокинув попавшейся ей на пути ореховый столик. Я поспешно подняла подзеркальник и аккуратно поставила противоположно упавшие серебряные коробочки. Повернувшись к миссис Трейнор, я увидела, что черты ее лица исказились от потрясения.

– Простите, обращение Трейнор. Я честно пыталась отвратить вам до нашего приезда.

На улице зычно хлопнула проем машины.

Миссис Трейнор серьёзно вздохнула:

– Я не читаю писем невесть от кого. Мне приходили письма. Гнусные письма. В которых говорилось, что я… И теперь ваш покорнейший слуга на них не отвечаю. Там нет ничего, что я бы хотела услышать. – Она казалась растерянной, и старой, и очень хрупкой.

– Простите. Мне очень жаль. – Я схватила сумочку и бросилась вон.


Когда автор села в машину, Лили безнадежно сказала:

– Только ни аза не говори. Просто помолчи. Договорились?

– Зачем твоя милость сие сделала? – Я села за руль, зажав ключи в кулаке. – Зачем требуется было весь портить?

– Как только симпатия на меня посмотрела, я сразу поняла, что она обо мне думает.

– Она мать, которая приблизительно и не оправилась за убыль сына. А мы всего лишь что-нибудь нанесли ей новейший удар. И ты наехала на нее, как танк. Неужели воспрещается было удобно подождать, все еще возлюбленная не переварит произошедшее? Почему твоя милость всех от себя отталкиваешь?

– А что ты, нечистый возьми, обо мне знаешь?!

– Знаю стоит и могу неприлично утверждать, что ты специально разрушаешь взаимоотношения с любым, кто с тобой сближается.

– Господи бог мой! Ты что, ещё раз о своих дурацких колготках?! Где уж тебе понять! Ты вообще не разбираешься в человеческих отношениях. Сидишь сидмя в своей убогой квартире, несравненно сам черт не заходит. Твои черепа как пить отдать считают тебя неудачницей. У тебя труба тонка хоть пустить самую жалкую работу в мире.

– Ты не представляешь, как трудно в наше момент выискать работу. Так что не надо ми говорить…

– Ты неудачница! И что покамест хуже, ты неудачница, которая считает себя имеет основания внушать ютиться других. А кто дал тебе такое право? Ты сидела у папиной кровати, смотрела, как он умирал, и ничего не попыталась сделать. Ничего! Так что автор очень сомневаюсь, что ты хоть каплю разбираешься в том, как надо себя вести.

Тишина в машине была этакий оглушительной, что у меня, казалось, заложило уши. Я сидела, дубово уставившись на руль. И ждала, в некоторых случаях ко мне вернется дарование по заведенному порядку дышать.

Затем аз многогрешный завела мотор, и мы в гробовом молчании проехали до сей времени сто двадцать миль до моего дома.

Глава 15

Следующие серия дней ваш покорный слуга без мала не видела Лили, что меня в корне устраивало. Но крошки и грязные чашки, которые ваш покорнейший слуга находила, возвращаясь с работы домой, говорили о том, что она так же обретается у меня. Пару в один из дней автор чувствовала странные флуктуации в воздухе, можно представить в мое лишение происходило неизвестно что такое, чему мы не могла поджать точного определения. Но все оставалось на своих местах, ни ложки одиноко не изменилось, и свои смутные подозрения автор отнесла по поводу сложности сосуществования в одной квартире двух не ладящих в обществе внешне людей. Впервые за все сие момент моя персона позволила себя признаться, что снова хочу пробывать в одиночестве.

Я позвонила сестре, и у нее хватило деликатности ни разу – ну разве что-нибудь единолично раз – не сказать мне: «Я же тебе говорила!»

– В этом-то и заключается основная вопрос родителей, – заявила он, по неизвестной причине причислив меня к числу родителей. – По идее, ты должна существовать невозмутимой, понимающей, вежливой особой, способной преодолеть с любой ситуацией. Но иногда, когда-когда Том грубит или я валюсь с ног, мне хочется шлепнуть дверью или дать волю чувствам и обозвать его мелким засранцем.

Что было совершенно вблизи от истины, в силу того что который у меня возникали похожие чувства.

А на работе ситуация шли из рук чтоб духу твоего здесь малограмотный было плохо, и, с намерением приказать себя путешествовать в аэропорт, приходилось напевать по дороге песенки из шоу.

Ну а еще был Сэм.

О котором пишущий эти строки общий не вспоминала.

Я не вспоминала о нем по утрам, смотря в зеркало на свое обнаженное тело. Не вспоминала его рычаги на своем теле, его пальцы, скользящие по моим багровым шрамам, благодаря чего те, конечно, не делались больше заметными, но зато становились отчасти нашей общей истории и тем самым чем-то удивительным. Не вспоминала, как одним коротким ввечеру автор потеряла голову и снова почувствовала себя живой. Не вспоминала о нем, когда-когда смотрела на влюбленные пары, что, обнявшись, проверяли билеты на самолет, на котором отправлялись в романтическое турне или какое-нибудь экзотическое луг подальше отсюда, дабы предпринимать необузданным сексом. Не вспоминала о нем по дороге на работу и с работы, от случая к случаю мимо с воем проезжала «скорая». Что случалось бессчетное день раз. И я, естественно, не вспоминала о нем, сидя повечеру на диване предварительно экраном телевизора с каким-нибудь тупым шоу, сюжетик которого потом я, уж на что убей, не смогла бы пересказать, и чувствуя себя самой одинокой порнушницей-пикси на свете.


Позвонил Натан и оставил уведомление с просьбой перезвонить. Я сомневалась, что мне захочется вслушиваться о его потрясающей жизни в Нью-Йорке, и отложила встречный звонок на потом, надежно предвидя при этом, что вряд ли стану перезванивать. Я получила эсэмэску от Тани, где говорилось, что они вернулись из отпуска на три дня первоначально через каких-то служебных дел Фрэнсиса. А еще звонил Ричард. Он сообщил, что с понедельника по пятницу ми придется коптеть в ночную смену. И, Луиза, пожалуйста, не опаздывайте. Еще раз потребно напомнить, что у вас уж было последнее предуведомление .

И в результате пишущий эти строки сделала единственное, что пришло ми в голову, а именно отправилась на дом в Стортфолд, врубив музыку на полную громкость, с целью не оставаться с глазу на глаз со своими мыслями. В душе ваш покорный слуга была пусть даже благодарна своим родителям. Сейчас аз многогрешный как никогда пронизывающе ощущала пуповину, связывающую меня с родительским домом, где меня завсегда ждали семейственный комфорт и воскресный обеденный перерыв на столе.


– Ланч?! – раздражительно выпятив жвало и сложив шуршики на животе, воскликнул папа. – О нет! Теперь у нас не бывает воскресного ланча. Ланч – это признак патриархального ига. – (Дедушка безутешно кивнул из своего угла.) – Нет-нет! Никакого ланча. Теперь по воскресеньям ты да я едим сэндвичи. Или суп. Суп, очевидно, не противоречит идеям феминизма.

Трина, занимавшаяся за обеденным столом, выкатила на него глаза:

– По воскресеньям мамусечка ходит в класс поэзии в Образовательном центре для взрослых. И за это пора возлюбленная вряд ли успела претвориться в Андреа Дворкин [16] .

– Вот видишь, Лу? Теперь от меня ждут понимания, что такое феминизм, а эта Андреа Дворкин лишила меня чертова воскресного ланча.

– Папа, ты слишком драматизируешь.

– Это я-то драматизирую?! Воскресенье – наследственный день. И у нас приходится существовать домашний выходной ланч.

– Мама отдала семье всю свою жизнь. Почему твоя милость не позволяешь ей отдать уж на что какое-то момент себя самой?

Папа ткнул в сторону Трины сложенной газетой:

– Твоя работа. Мы с твоей мамочкой были всё счастливы, все еще твоя милость не начала внушать ей, что это не так. – (Дедушка лестно кивнул.) – У нас в настоящий момент однако истасканно кувырком. И я пусть даже телемусоропровод не могу бестревожно оценить без того, дай тебе симпатия не назвала рекламу йогурта сексистской. И это у нее сексистское, и то у нее сексистское. А когда пишущий эти строки принес от Эда Палмера до дому газету «Сан», так чтобы боготворить спортивные странички, она швырнула ее в огонь по поводу страницы три [17] . Час от часу не легче. Я теперь весь не знаю, что она в следующий в один из дней выкинет.

– Всего одно двухчасовое занятие, – не отрываясь от книг, покладисто заметила Трина.

– В воскресенье.

– Папа, все в твоих руках. Я серьезно, – вмешалась мы в разговор.

– Что? – опустил зенки папа. – Что?

– Твои руки… – продолжила я. – Они же тебе не для красоты даны. – (Папа нахмурился.) – Почему бы тебе самому не приготовить ланч? Сделай маме подарок к ее возвращению.

У папы от возмущения шары полезли на лоб.

– Чтобы пишущий эти строки готовил выходной ланч! Чтобы я?! Луиза, я женат поуже почти что число лет. И я не буду делать чертов ланч! Мы так не договаривались! Я на это не подписывался! До чего пишущий сии строки докатимся, кабы в воскресный день я, нацепив передник, буду расчищать картошку?! Разве сие справедливо?

– Папа, это современная жизнь.

– Современная жизнь. И ты туда же! – рассердился понтифекс и направился к двери в сад. – Спорим, твоему чертову мистеру Трейнору готовят выходной ланч. Эта его незамужница литоринх в точности не феминистка.

– А… Тогда, папа, тебе нужно обретаться в замке. У кого очищать замок, тому феминизм не страшен.

Мы с Триной этак и покатились со смеху.

– Я вам видишь почто скажу. Теперь ми понятно, с каких щей у вас обоих недостает парней.

– Ой-ей-ей! Красная карточка! – Мы с Триной душа в душу подняли к истоку правую руку.

Папа в сердцах взмахнул газетой и протопал в сад.

Трина наградила меня лукавой ухмылкой:

– Если честно, я собиралась рекомендовать ему состряпать ланч. Но… теперь?

– Ну, я не знаю. Мне бы не хотелось содействовать укреплению патриархального ига.

– Тогда в паб?

– Отлично. Сейчас отправлю маме эсэмэску.

Как оказалось, моя мама всего-навсего в пятьдесят цифра основания появляться из своей скорлупы, спервача неуверенно, кажется рак-отшельник, но затем, несомненно, с растущим энтузиазмом. Она годами не выходила одна из дому, довольствуясь своими скромными владениями, ограниченными стенами нашего домика с тремя с половиной спальнями. Но после нескольких недель в Лондоне, когда-никогда маме пришлось ударять за мной в больнице, она вдруг осознала, что способна на большее. Мама стала просматривать феминистские тексты, которые Трина получила в колледже в группе по повышению готовности к гендерно-ролевым стрессам. И в результате под действием алхимии сих двух событий у мамы наступило пробуждение. Она продралась чрез книги «Второй пол» [18] и «Я не боюсь летать» [19] , осилила деятельность «Женщина-евнух», а прочитав «Женскую комнату» [20] , была настоль потрясена явной параллелью со своей жизнью, что четыре дня весь не подходила к плите, прекратив забастовку исключительно тогда, в некоторых случаях обнаружила дедушкины тайные продовольственные запасы, состоявшие из четырех упаковок черствых пончиков.

– У меня по сию пору не выходят из головы языкоблудие твоего Уилла, – сказала мама, когда-когда я уселись за столиком в саду паба, дай тебе видеть, как Том скачет, сталкиваясь головами с другими детьми, по надувному замку. – У тебя всего лишь одна жизнь. Он ведь тебе эдак говорил? – На маме была ее обычная синяя блузка с длинным рукавом, но волосы возлюбленная некогда на новый лад затянула назад, что чрезвычайно ее молодило. – Вот и я хочу появиться вовремя произвести как можно больше. Например, крошку подучиться. И время от времени все же срывать резиновые перчатки.

– Папа писает крутым кипятком.

– Следи за языком.

– Это все по поводу сэндвича. Хотя его последняя ганшпуг в колеснице не заставляет мешок дней получать удовольствие по пустыне Гоби в поисках еды.

– И вообще, это всего-навсего десятинедельный курс. Ничего, перебьется, – отрезала мамусечка и, откинувшись на спинку стула, любовно на нас посмотрела. – Ну разве сие не чудесно? По-моему, мы не собирались втроем… пожалуй, с тех пор, в некоторых случаях вам были снова подростками и я брала вы в субботу в походы по магазинам.

– А Трина бессменно ныла, что магазины – мухи мрут зеленая.

– Да. Но исключительно потому, что Лу любила благотворительные заведения, где пахло чужими потными подмышками.

– Приятно видеть, что ты в который раз носишь любимые вещи, – похвально кивнула мама.

И действительно, я надела ярко-желтую футболку в надежде, что она придаст ми паче веселый вид.

Они спросили о Лили, и я ответила, что она вернулась к своей матери, но девочка вдоволь трудная, и мама с Триной кивнули, переглянувшись, словно бы как сие и ожидали от меня услышать. Я не стала оглашать им о миссис Трейнор.

– Вся эта событие с Лили баста странная. И я не слишком высокого мнения о ее матери. Какая нормальная источник доверит своего ребенка чужому человеку?!

– Кстати, мамашенька всегда вы правы говорит, – заметила Трина.

– И потом, Лу, эта твоя работа. Мне не нравится, что ты порхаешь за стойкой бара только сколько не аюшки? голышом. Чем-то смахивает на… Как называлось ведь заведение?

– «Хутерс» [21] , – подсказала Трина.

– Никакой сие не «Хутерс». Это аэропорт. И мои титьки неопровержимо упакованы.

– Да ее сиськи на фиг никому не нужны, – добавила Трина.

– Но разносить постное молоко в таком костюме – чистой воды сексизм. Если твоя милость особенно сим хочешь заниматься, тут почему бы не устроиться на работу… ну, я не знаю… например, в парижский Диснейленд. В костюме Минни-Маус или Винни Пуха тебе ажно не пришлось бы проявлять ноги.

– И вообще, вследствие банан возраст тебе стукнет тридцать, – заявила сестра. – Минни, Винни или Нелл Гвинни [22]  – выбирай сама.

– Что ж… – начала я, рано или поздно официантка принесла нам цыпленка с чипсами. – Я об этом думаю. И да, ты права. Начиная с сегодняшнего дня постараюсь болтаться дальше. Пожалуй, сосредоточусь на своей карьере.

– Не могла бы твоя милость сие повторить? – Сестра принялась нарезать цыпленка мелкими кусочками для Тома.

Шум в саду до этих пор хлеще усилился.

– Сосредоточусь на своей карьере, – уже громче повторила я.

– Нет. Свои болтология о том, что я права. По-моему, заключительный разок твоя милость говорила сие в девяносто седьмом году.

Мы провели в пабе чуть ли не полдня, безотказно игнорируя папины всегда паче раздраженные эсэмэски с вопросом о том, куда как сие автор запропастились. Мама и мы с Триной наконец-то сидели совокупно на равных, как все нормальные люди, вели старшие разговоры, и нам с сестрой впервой в жизни не давали указаний свыше, что делать или как себя вести. Наоборот, оказалось, что мнение и жизненная принципы каждой из нас интересует остальных, можно представить наша сестра врасплох обнаружили, что можем резаться капли другую предназначение по сравнению с отведенными нам в семье, где одна считалась башковитой, вторая – безалаберной, а третья – домовитой.

Это было беда странное чувство: видать в маме и сестре не просто родственников, которых не выбирают, а живых людей с их чувствами и переживаниями.

– Мама, – сказала аз многогрешный через малое время позже того, как Том, доев цыпленка, заново побежал играть, и за пять минут до того, как он, к нашему стыду, вывел липовый запор из строя до конца дня, – а ты отроду не переживала, что не сделала карьеру?

– Нет, дорогая. Мне нравилось оказываться мамой. Действительно нравилось. Но за последние неуд возраст столько токмо случилось. Тут волей-неволей задумаешься. – (Я терпеливо ждала продолжения.) – Я читаю обо всех сих отважных женщинах, которые изменили мир, повлияв на поступки и мысли людей. А потом смотрю на себя и думаю… будет ли кому-нибудь возьми хоть несколько не все равно, даже если меня беспричинно не станет.

Мама произнесла свою тираду ровным голосом, но я подумала, что сложившаяся замес огорчает ее сильнее, чем кажется, но она тщательно сие скрывает.

– Мама, нам не все равно, – успокоила ее я.

– Похоже, в этой жизни автор суммарно ни на что не могла повлиять, да? Вот и я эдак считаю. Я была во всем довольна. Но я тридцатка полет делала всего лишь одно дело, а теперь книги, которые ваш покорнейший слуга читаю, телевизор, газеты – словом, все, все, все говорит мне, что это был мартышкин труд.

Мы с Триной удивленно переглянулись.

– Мама, это вовсе не мартышкин труд. По крайней мере, для нас, – сказала я.

– Спасибо, вы добрые девочки.

– Нет, я серьезно. Ты… – Неожиданно автор этих строк подумала о Тане Хотон-Миллер. – С тобой пишущий сии строки чувствовали себя в безопасности. И были уверены, что нас любят. Мне нравилось воротиться до дому и знать, что ты вслед за тем нас ждешь.

Мама накрыла мою руку своей:

– Ничего, я в порядке. И я горжусь вами обеими. Тем, что каждая из вас ищет свою посторонись в жизни. Правда. Но сейчас ми нужно нечто устроить для себя. И это здорово увлекательное занятие. Честное слово. Я люблю читать. Миссис Дин из библиотеки звонит ми весь круг раз, нет-нет да и появляется что-нибудь такое, что может меня заинтересовать. Теперь у меня на очереди работы американских феминисток новой волны. Кстати, у них кушать ахти интересные теории. – Мама тонко сложила бумажную салфетку. – Но я искренне желаю, чтоб они прекратили напоследок союзник с другом спорить. Иногда ми где-то и хочется столкнуть их лбами.

– А… твоя милость по старинке не бреешь ноги?

Кажется, я зашла чересчур далеко. Мама моментально замкнулась и окинула меня потухшим взглядом.

– Иногда надлежит время, так чтобы у тебя открылись тараньки на явные признаки угнетения. Я сказала вашему отцу и теперь повторяю вам, девочки, что побрею циркули лишь тогда, если некто пойдет в салон, где цветущая невеста деваха обмажет ему циркули горячим воском, а затем сдерет всю эту красоту.


Солнце, как кусок желтого масла, долго таяло в небе над Стортфолдом. Я задержалась у родителей дольше, чем собиралась. Наконец ваш покорнейший слуга попрощалась со своей семьей, села в машину и поехала в Лондон. Теперь ми казалось, лже- ваш покорнейший слуга по новой обрела твердую почву под ногами. После эмоциональных взлетов и падений прошлой недели было угодно почить от трудов душой в нормальной обстановке. Да и немного отдалиться ми в свой черед не мешало. Трина, не привыкшая выказывать приманка слабости, призналась, что, наверное, останется до старости считать галок в одиночестве, отмахнувшись при этом от маминых заверений, что она «просто роскошная женщина».

– Но я мать-одиночка, – сказала она. – А что до этого времени хуже, я совершенно не умею флиртовать. Я при всем желании не смогу обычно порисоваться с парнем, ажно буде Бог помог хорошенького понемножку выситься у него за спиной с плакатом, где написано, что надо говорить. Всех мужчин, с которыми мы встречалась в последние двум года, чудище существование у меня ребенка, или же им нужно было от меня одно…

– Ой нет… – основные принципы мама.

– …бесплатный комитет по бухгалтерской отчетности, – закончила Трина.

И, посмотрев на сестру со стороны, я неожиданно ее пожалела. Она была напрочь права. Как бы так ни было, участь поднесла ми напрямик на блюдечке невозмутимый подборка несомненных преимуществ: являющийся личной собственностью дворец и какое-никакое, но будущее, свободное от обязательств. Единственное, что меня останавливало, была пишущий эти строки сама. И сам факт, что Трина не испытывала горечи по поводу наших неравноценных шансов, не мог не впечатлять. Я даже обняла ее на прощание. Сестра крошечку опешила, потом, заподозрив какой-то подвох, на всякий обстоятельство проверила, нет ли у нее на спине бумажки с надписью как «Пни меня!», но затем расслабилась и обняла в ответ.

– Приезжай погостить, – сказала я. – Нет, правда. Поживи у меня. Сходим на танцы. Я знаю сам благоприятный клуб. А мама присмотрит за Томом.

Сестра расхохоталась и, эпизодически автор завела мотор, захлопнула плита машины.

– Ну да. Ты танцуешь? Неужто такое возможно?

Я тронулась с места, а она весь снова продолжала хохотать.


Шесть дней минуя моя особа вернулась ко дворам за ночной смены – и попала в ночной дискотека в собственной квартире. Пока ваш покорный слуга поднималась по лестнице, возмещение привычной тишины до меня доносились отдаленные грохот хохота и неритмичное громыхание музыки. Я замерла, на секунду решив, что у меня галлюцинации от усталости, а затем открыла дверь.

Прямо с порога ми в нос шибанул благоухание травки, столь сильный, что я непроизвольно задержала дыхание. Я медленно вошла в тускло освещенную гостиную и превратилась в соляной столб, не силах поделиться картине, представшей моим глазам. Лили лежала пластом на диване, короткая одежда задрана чуть ли не до пупа, во рту плохо свитый косячок. На полу поблизости с диваном простерлись пара молодых человека, будто айсберги в море бутылок, пустых пакетиков из-под чипсов и одноразовых полистироловых стаканчиков. А еще на полу сидели двум девочки того же возраста, что и Лили; одна, с туго затянутыми в хвост волосами, смотрела на меня, удивленно подняв брови, можно подумать собираясь спросить, а что сие аз многогрешный здесь, собственно, делаю. Из стереосистемы грохотала музыка. Судя по пустым банкам из-под пива и переполненным пепельницам, Нокс была долгой.

– Ой! – гипертрофированно гулко воскликнула Лили. – При-иве-е-ет!

– Что ты такое творишь?!

– Да мы тутовник зависали близ и типа пропустили новый автобус, вот я и подумала, что мы можем кардинально сместиться у тебя. Ты ведь не против, а?

Я была столь ошарашена, что не сразу обрела вклад речи.

– Нет! – отрезала я. – На самом деле возражаю.

– Ой-ей-ей! – зашлась в идиотском смехе Лили.

Я осталась возвышаться на пороге, бросив сумку на пол. Я оглядела господствующий в гостиной бардак:

– Все! Вечеринка окончена! Даю вам число минут, ради за собой прибрать. А потом выметайтесь!

– Господи! Я так и знала. Теперь твоя милость начнешь занудствовать! Я так и знала! – Лили с трагическим видом который раз откинулась на подушки.

Ее речь была невнятной, движения заторможены под действием… Чего? Наркотиков? Я продолжала ждать. Короткую, но крайне напряженную не уходи ребята в упор смотрели на меня, самоочевидно оценивая, стоит ли им вставать, или можно и дальше сидеть.

Одна из девиц с шумом втянула в себя воздух.

– Четыре минуты, – раздельно произнесла я. – Все. Время пошло.

Быть может, мой праведный досада придал ми властности. Быть может, они только с виду были такие храбрые. Но они медленно, одинокий за другим, поднялись на ноги и проскочили мимо меня в сторону входной двери. Парень, замыкавший шествие, уже в дверях демонстративно поднял руку с банкой пива, а затем швырнул банку на пол, в результате зачем саки растеклось по стене и ковру. Я пинком айда захлопнула за ними дверка и подняла банку. К тому времени, как я добралась до Лили, меня точь в точь трясло от гнева.

– Что, черт бы тебя побрал, ты себе позволяешь?!

– Блин! Всего только что мало-мальски друзей, было бы о чем говорить.

– Лили, это не твоя квартира. И ты не имеешь права, когда-когда вздумается, привозить семо людей…

И тут меня как осенило. Я вспомнила странное впечатление непорядка, которое у меня появилось задним числом возвращения на дом неделю назад.

– Боже мой, ты уже делала такое раньше, да? На прошлой неделе? Ты приводила семо гостей и свалила пред моим приходом.

Лили угловато поднялась на ноги. Одернула юбку и провела рукой по спутанным волосам. Косметика кругом мигалки размазалась, на шее – то ли кровоподтек, то ли засос.

– Господи! Ну почему твоя милость завсегда устраиваешь столько шума по причине ерунды? Просто знакомые ребята. Только и делов.

– В моем доме.

– Это трудно дать название домом, да не сделаете нет? Никакой мебели, все совершенно безликое. Нет даже картин на стенах. Не квартира… а гараж. Гараж без машины. На автозаправках и то кое-когда иногда уютнее.

– Квартира моя. Как хочу, так и живу. И тебя сие не касается.

Лили пиано рыгнула и помахала преддверие ртом ладошкой.

– Фу! Воняет кебабом. – Она прошлепала на кухню, где, распахнув дверцы всех шкафчиков, лишь только в третьем из них нашла стакан. Налила воды и, сделав большенный глоток, продолжила: – И у тебя аж недостает нормального телика. Уж не знаю, у кого теперь позволительно встретиться киноискусство восемнадцать дюймов.

Я принялась намечать с пола банки и запихивать их в первый попавшийся под руку фенопластовый мешок.

– Итак, кто это был?

– Без понятия. Просто люди.

– Ты не знаешь?

– Ну, предположим, друзья, – разгневанно передернула плечами Лили. – Люди, с которыми да мы не без; тобой клубимся.

– Так вы познакомились в клубе?

– Угу. Клубимся. Брр! Брр-брр! Мне кажется, ты сейчас сознательно тупишь. Да. Друзья, которых автор встретила в клубе. То, что традиция у нормальных людей. Понимаешь? Иметь друзей, с которыми дозволительно удаться развлечься.

Она швырнула сосуд в тазик для мытья посуды, где он зычно треснул, и, наградив меня уничтожающим взглядом, вышла из кухни.

И у меня сверх ожидания екнуло сердце. Я ринулась в свою комнату, выдвинула высший ларь комода и принялась лихорадочно рыться в белье в поисках ювелирной коробочки с бабушкиной цепочкой и обручальным кольцом. Потом остановилась и сделала всеобъемлющий вдох, пытаясь доказать себя, что все деяние в моем паническом состоянии и именно потому ваш покорный слуга не вижу коробочку. Конечно симпатия там. Куда ей деться? Я принялась вышелушивать барахло из ящика, тщательно проверяя каждую из них, а затем швыряя на кровать.

– Они сюда входили?! – крикнула я.

В дверях спальни появилась Лили.

– Ты о чем?

– Твои друзья. Они входили ко мне в спальню? Где мои драгоценности?

– Драгоценности?

– О нет! О нет! – Я начала выдвигать всё-таки ящики подряд, вываливая их предмет на пол. – Где они? О нет! А где моя число для экстренных нужд?! – Я повернулась к Лили. – Кто это был? Как их зовут? – (Лили враз притихла.) – Лили!

– Я н-не знаю.

– Как это твоя милость не знаешь? Ты же говорила, они твои друзья.

– Просто… знакомые из клуба. Митч. И… Лиз. Нет, не помню.

Я бросилась к входной двери, не слышать подо из себя ног промчалась по коридору и кубарем скатилась по лестнице. Но к тому моменту, как я оказалась у парадной двери, на улице уже, естественно, ни живой души не было. И только запоздалый автобус, сияя огнями, неторопливо уплывал по темной дороге в сторону Ватерлоо.

С минуту автор этих строк просто-напросто стояла на пороге, пытаясь отдышаться. Затем закрыла глаза, с намерением подавить слезы, а когда до меня дошло, что именно автор потеряла, расслабленно уронила руки. Бабушкины украшение и тонкая золотая цепочка с кулоном, которые мы помнила с детства. И сейчас мы поуже знала, что больше отродясь их не увижу. В нашей семье было совершенно недостаточно вещей, передававшихся по наследству, а теперь и этого не осталось. Я медленно повернулась и устало поплелась наверх.

Когда автор открыла дверка в квартиру, Лили ждала меня в прихожей.

– Мне очень жаль, – втихую сказала она. – Я не знала, что они могут затырить твои вещи.

– Уходи, Лили, – бросила я.

– Они казались на практике милыми. Мне надо было подумать…

– Я отработала настоящее тринадцать часов. А сейчас моя особа хочу понять, что именно пропало, а потом простереться спать. Твоя маманюшка уж вернулась из отпуска. Так что отправляйся-ка твоя милость отличается как небо с земли к себе домой.

– Но я…

– Нет, с меня довольно. – Я медленно выпрямилась и перевела дух. – Знаешь, в чем сравнивать средь тобой и твоим отцом? Даже если ему было нимало плохо, он никогда не вел себя по-свински.

Она посмотрела на меня так, якобы автор этих строк ударила ее, но мне было наплевать.

– Я сыта по горло, Лили. – Я достала из кошелька двадцатифунтовую банкноту и протянула ей. – Вот. Тебе на такси.

Она посмотрела на деньги, потом – на меня и тяжело сглотнула. Провела рукой по волосам и понуро прошла в гостиную.

Сняв куртку, я посмотрелась в зеркало над комодом. Вид у меня был – красивше в гроб кладут. Бледная, измученная и разбитая.

– И оставь ключи! – крикнула я.

В квартире получается жуть тихо. Затем звякнули ключи, брошенные на кухонный прилавок, хлопнула входная дверь – и Лили исчезла.

Глава 16

Уилл, я все испортила.

Я задумчиво поджала коленки к груди. И попыталась представить, что сказал бы Уилл, если бы увидел меня сейчас, но я свыше не слышала его голоса у себя в голове, и от этого ми выходит капли грустно.

Что мне пока что делать?

Я поняла, что больше не могу быть в квартире. Мне вдруг показалось, предлогом возлюбленная чисто пропиталась моими проблемами. Поощрительный приз, кто автор профукала. Хотя нешто дозволяется было сводить счеты своим домом квартиру, которая досталась тебе неправедным путем? Пожалуй, имеет смысл ее сбыть и вложить копейка во что-нибудь другое. Но тогда идеже ми жить?

Я подумала о своей работе, о рефлекторных спазмах в животе при звуках кельтской свирели пусть даже по телевизору, о Ричарде, с его особым безмездно заградить меня прочувствовать собственную никчемность.

Я подумала о Лили, отметив про себя, как ужасно давит тишина, когда-когда твоя милость знаешь, что в доме, за исключением тебя, пусто вышел и не будет. Интересно, где она сейчас? Но об этом полегче не вспоминать.


Дождь ступень за ступенью шел на убыль, слабея чуть ли не сконфуженно, что мокропогодица не могла хорошенько понять, что на нее одновременно нашло. Я оделась, пропылесосила квартиру, вынесла мешки с мусором, напоминавшим о вчерашней вечеринке. И отправилась на цветочный рынок, в основном затем, с намерением было нежели заняться. Всегда небезвыгодно дополнительный крат выбиться из дому , говорил Марк. Я решила уйти со головой в веселую суету Коламбия-роуд, с ее яркими цветочными лотками и толпами покупателей. Я нацепила на лицо улыбку, не на шутку напугав тем самым Самира, в некоторых случаях покупала у него кальвиль («Черт, ты что, обкурилась?»), и нырнула в море цветов.

Я заказала себя капуцин в маленькой кофейне, села за столик и принялась приглядывать за бурлящей жизнью рынка насквозь запотевшую витрину, безотказно игнорируя оный факт, что я после этого единый бобыль посетитель. Затем прогулялась по мокрому рынку, вдыхая терпкие, пьянящие благовония лилий, любуясь бутонами пионов и роз, украшенными стеклянными бусинками дождя, и в результате купила букетище георгинов, и при этом меня не покидало ощущение, так сказать автор играю какую-то чужую роль. Я стала фигурой с рекламы: засиделась в девках городская д`евица в погоне за лондонской мечтой.

И я пошла домой, бережно держа в руке георгины и по возможности стараясь не хромать, и все сие пора у меня в голове звучал докучный голос: Ой, и кого твоя милость сим хочешь обмануть?


Унылый вечор тянулся до бесконечности, так же как и часы одиночества. Я закончила с уборкой квартиры, достала сигаретные окурки из унитаза, посмотрела телевизор, постирала униформу. Налила себя ванну с душистой пеной, но уже помощью пяточек минут вылезла оттуда, чтоб не оставаться вдвоем со своими мыслями. Я не могла телефонуть сестре или маме, так как знала, что с ними текущий комната не пройдет, а потому не имело смысла сказаться счастливой.

В результате моя персона залезла в прикроватную тумбочку и вытащила цидулка Уилла, которое получила за его смерти в Париже, гораздо приехала полная надежд начить новую жизнь. Я бережно разгладила затертые складки бумаги, впоследствии аккуратно, в точности дорогостоящий пергамент, развернула письмо. В свое время, особенно в первый год, я каждый вечерок перечитывала обращение Уилла, точно бы пытаясь представить, что он рядышком со мной. Правда, в последнее момент пишущий эти строки дала себя присяга остающийся однова не перечитывать письмо, с намерением оно не утратило своей магической силы, а слова не потеряли смысла. Но сейчас моя персона как никогда своевременно в них нуждалась.

Компьютерный текст, но для меня такой же дорогой, как если бы симпатия был написан собственной рукой Уилла; эти распечатанные на лазерном принтере строки хранили остаточные останки его энергии.

Поначалу тебе достаточно не по себе в изменившемся мире. Покидать уютное гнездышко вечно непривычно… В тебе живет голод, Кларк. Бесстрашие. Просто твоя милость похоронила его, как и большинство людей.

Просто живи хорошо. Просто живи.

Я в тысячный однова перечитала языкоблудие мужчины, который-нибудь когда-то поверил в меня, и зарыдала, уткнув голову в колени.


Телефонный звонок, через силу близко, неуклонно над ухом, и я моментом проснулась. Дрожащей рукой взяла трубку, непроизвольно отметив время. Два часа ночи. И сразу же сильный безотчетный страх.

– Лили?

– Что? Лу, это ты? – донесся до меня известный частый напев Натана.

– Натан, безотлагательно неудовлетворительно часа ночи.

– Вот черт! Постоянно забываю о разнице во времени. Прости. Ну что, может, перезвонить тебе потом?

Сев на кровати, я устало потерла лицо.

– Нет-нет… Я… архи рада слышать тебя. – Я включила лампу на прикроватной тумбочке. – Как поживаешь?

– Хорошо! Я опять в Нью-Йорке.

– Здорово!

– Ага. Было здорово живешь хлебнуть стариков и все такое, но через пару недель ми ранее не терпелось вернуться в Нью-Йорк. Это не город, а эпическая поэма.

Я выдавила улыбку в надежде, что Натан по моему голосу поймет, что я улыбаюсь:

– Натан, это просто здорово. Я очень за тебя рада.

– А ты совершенно сызнова довольна работой в своем баре?

– Да, вроде совершенно нормально.

– А не хочешь… подвергнуть проверке что-нибудь другое?

– Ну, ты тогда знаешь, в отдельных случаях условия нисколько плохи, то начинаешь себя говорить: «Все могло бы являться намного хуже. Я могла бы сидеть кем-то, кому случается изымать урны для собачьих какашек». Что ж, напрямик сейчас я, скорее, согласилась бы помещать собачьи какашки.

– Тогда у меня вкушать к тебе предложение.

– Натан, я постоянно получаю от посетителей самые непохожие предложения. И я спокон века уверен «нет».

– Ха-ха! Смешно. Тут открывается интересная вакансия. Работа на семью, у которой пишущий эти строки живу. И я разом подумал о тебе.

Жена мистера Гупника, как объяснил Натан, не была типичной женой воротилы с Уолл-стрит. Она не любила «шопинг и все сии ланчи». Родом из Польши, политическая эмигрантка, склонная к слабовыраженной депрессии. Ей очень одиноко, а помощница по дому, по национальности гватемалка, и двух слов связать не может.

Поэтому мистер Гупник хотел бы выкопать заслуживающего доверия человека, некоторый мог бы устроить компанию его жене в течение дня, помогал бы ей с детьми и им обоим во время путешествий.

– Ему нужна для семьи новобрачная помощница. Надежная и жизнерадостная. И которая не станет трезвонить об их личной жизни.

– А он знает о…

– Я при первой встрече рассказал ему об Уилле, но мистер Гупник сейчас успел спрятать мою подноготную. И его сия летопись не остановила. Даже наоборот. Он сказал, его здорово впечатлило, что мы выполняли желания Уилла и никогда не продавали домашние истории о нем. – Натан ес паузу. – Я, кажется, в некоторой степени понял. Лу, люди такого уровня в большинстве случаев общей сложности ценят исправность и благоразумие. Нет, конечно, жуть с гонором не быть идиотом и хорошо создавать свою работу. И все же главное – это личная преданность.

В моей голове тотчас же закружились в темпе вальса радужные мысли. Я даже поднесла автомат к глазам, но потом опять прижала его к уху.

– Неужели… пишущий эти строки постоянно пока что сплю?

– Но это поодаль не увеселительная прогулка. Много работы, долгий день. Но вот сколько ваш покорнейший слуга тебе, подруга, скажу. Я еще никогда в жизни что-то около неплохо не проводил время.

Я нервно взъерошила волосы. Вспомнила о баре с его веки вечные недовольными посетителями и постоянно цепляющимся ко мне Ричардом. Вспомнила об этой квартире, в стенах которой пишущий эти строки задыхалась.

– Ну не знаю. Это… Я имею в виду, все это кажется…

– Лу, это грин-карта. – Натан понизил голос. – Это твое прожиток на полном пансионе. Это Нью-Йорк. Послушай. Он человек, устанавливающий вопросы. Работай не жалея сил, и он позаботится о тебе. Он умный, он справедливый. Давай приезжай сюда. Покажи ему, на что твоя милость способна, и перед тобой откроются такие перспективы, о которых твоя милость и не смела мечтать. Я серьезно. Не думай об этом как о работе няней. Думай об этом как о воротах в большой мир.

– Нет, я правда не знаю…

– Что, не хочешь поручать своего бойфренда?

Я замялась:

– Нет. Но тут столько просто-напросто произошло. Я не была… – Ох, всего и не объяснишь. Слишком бесчисленно для двух часов ночи.

– Я знаю, для тебя сие было большим ударом. Да и для всех нас тоже. Но ты должна складываться дальше.

– Только не вздумай говорить, что Уилл хотел бы не аюшки? иное этого.

– Хорошо. – Натан конечно про себя произнес то, что я боялась услышать.

Я попыталась намериться с мыслями:

– А мне придется отправляться в Нью-Йорк на интервью?

– Лето они обыкновенно проводят в Хэмптонсе. Поэтому они ищут человека, готового начать к работе в сентябре. В принципе, у тебя уже полдюжины недель. Если предписание мистера Гупника тебя заинтересует, он возьмет у тебя опрос по скайпу, разберется с нужными тебе бумагами – и можно начинать, – сказал Натан и менее смело добавил: – Правда, будут и другие претенденты. Слишком олигодон хорошая вакансия. Но он ми доверяет. Если аз многогрешный замолвлю за кого-нибудь словечко, считай, он почти почто принят. Ну что, мне вводить тебя в игру? Да? Значит, да?

Я ответила, внятно не успев подумать:

– Угу… да. Да.

– Здорово! Если будут вопросы, отправь ми имейл. А я пришлю тебе фотки.

– Натан?

– Лу, ну все. Надо бежать. Старик меня сейчас вызывает.

– Спасибо. Спасибо, что вспомнил обо мне.

Натан каплю помолчал и сказал:

– Мне ни с кем приближенно не хочется попотеть на пару, как с тобой, подруга.


После его звонка ми сделано было не уснуть. Я лежала, глядючи в темный предел и гадая, а не приснился ли мне, случайно, щебетанье с Натаном, а мозг, опьяненный грандиозностью открывающихся перспектив, неравно сие все же не сон, совершенно кипел. В четыре часа моя особа встала, отправила Натану по имейлу кучу вопросов и тотчас же получила ответ.


Семья нормальная. Богатые никогда в жизни не бывают нормальными (!), но эти – хорошие люди. Минимум трагедий.

У тебя хорэ собственная апартамент с ванной. Кухню наша сестра будем разделять с экономкой. Она вполне ничего. Чуть старше нас.

В чужие конъюнктура не лезет.

Часы работы регламентированы. Восемь – в худшем случае десять – часов в день. В качестве компенсации получишь отгул. Возможно, тебе захочется научить польский!


Заснула автор сделано на рассвете, мне снились манхэттенские дуплексы и оживленные улицы. А когда пишущий эти строки проснулась, меня ранее ждал имейл.


Дорогая девушка Кларк!

Натан сказал, что вас может привлечь высказывание покорпеть у нас дома. Не могли бы автор сих строк принять собеседование в области скайпу в четверг вечор в 20:00 по Гринвичу (15:00 по стандартному восточному времени)?

Искренне ваш,

подобный льву М. Гупник.


Добрых двадцать минут пишущий эти строки сидела, уставившись на письмо – наглядное дача показания тому, что мне сие постоянно не приснилось. Потом встала, приняла душ, налила себя кружку крепкого кофей и набрала ответ. Не будет никакого вреда, коли автор этих строк соглашусь на интервью, сказала автор себе. Все равно при наличии кучи высокопрофессиональных кандидатов из Нью-Йорка буква процесс ми не светит. Но попытка не пытка. И помимо всего делов прочего, адски благотворный опыт. По крайней мере, я смогу считать, что не сижу сложа руки, а двигаюсь вперед.

Прежде нежели выйти на работу, я осторожно взяла цидулька Уилла с прикроватной тумбочки. Прижалась к бумаге губами, поэтому педантично сложила и снова убрала в ящик.

Спасибо тебе , в душе поблагодарила ваш покорный слуга Уилла.


На этой неделе наша групповуха психологической поддержки присутствовала в несколько урезанном составе. Наташа уехала отдыхать, так же как и Джейк. Последнее меня порадовало, но одновременно и чуть-чуть расстроило, в чем дело? ваш покорнейший слуга категорически не могла понять. Темой нашей сегодняшней встречи было «Если бы ваш покорнейший слуга был в силах завернуть времена вспять», отчего Уильям с Сунилом на радостях битых один из половиной часа мурлыкали и насвистывали небо и земля вариации песни Шер.

Я слушала, как Фред жалеет, что проводил жирно будет бездна времени на работе, а Сунил сетовал на то, что не успел по-деловому сдружиться со своим братом («Ведь во всем кажется, что их родные от века до века будут рядом, да? Но неожиданно оглянешься, а их поуже нет»), и у меня машинально возник вопрос: стоило ли общо пожаловать семо сегодня?

Пару однова в моей душе затеплилась надежда, что группа способна в действительности помочь. Однако по большей части ми казалось, что наши встречи – бесплодная затрата времени, когда-никогда начисто чужие человечество за неимением остальной компании нескончаемо жалуются на жизнь. Наверное, я просто не в том настроении, решила я. Не было ни сострадания, ни ощущения родства душ. Я чувствовала себя усталой и раздраженной, от сидения на неудобном пластиковом стуле жутковато разболелось бедро, и я решила, что пользы для моего психического здоровья от этих встреч не больше, чем от просмотра сериала «Жители Ист-Энда» по телику. Плюс птифур поистине оказалось отвратным.

Линн, мать-одиночка, поведала нам, как поссорилась по причине испарения спортивных штанов со своей старшей сестрой за два дня до ее смерти.

– Я обвинила ее в том, что она взяла мои штаны, так как она вовек таскала у меня вещи. А она, как обычно, заявила, что я ошибаюсь. – (Марк выдержано ждал, а я думала о том, что неплохо было бы утвердить обезболивающее.) – А потом ее сбил автобус, и все было кончено. Я увидела ее опять-таки еще в морге. И когда моя персона стала рыться в шкафу в поисках темной одежды для похорон, угадайте, что я после этого нашла?

– Штаны от спортивного костюма, – подал реплику Фред.

– Очень тяжело, нет-нет да и остаются нерешенные проблемы, – произнес Марк. – Мне кажется, чтоб не травмировать собственную психику, временами полезнее бросить взгляд на вещи шире.

– Ну да. Можно удариться во что кого-то и в то же сезон обматерить его, если бы некто взял твои спортивные штаны, – отвлеченно заметил Уильям.

Сегодня ми не хотелось говорить. Ведь пишущий эти строки пришла семо до невероятия про того, ради не сидеть в одиночестве в угнетающей тишине своей квартиры. Но если приблизительно и дальше пойдет, то я совершенно могу останавливаться одной из тех неадекватных особ, которые до экий степени нуждаются в общении, что начинают вступать в разговор с попутчиками в поезде или по десять минут выбирают какую-нибудь ерунду в ближайшем магазинчике и еще длиннее расплачиваются за сделанную покупку. Я настолько углубилась в размышления о том, не является ли символичным то, что я нисколько на днях обсуждала с Самиром из углового магазина добродетели своего бандажа, что пропустила мимо ушей фразы Дафны о том, как бы ей желательно подойти в тот праздник с работы на час раньше, и не сразу обнаружила, что Дафна сидит рядышком со мной, вся в слезах.

– Дафна?

– Простите, из-за бога. Это самое «если бы» не выходит у меня из головы. Если бы пишущий эти строки не остановилась поболтать с дамой из цветочного киоска. Если бы моя особа не провозилась с дурацким гроссбухом и пришла бы с работы пораньше. Если бы пишущий эти строки вернулась вовремя, оказываться может, сумела бы его увещать не делать того, что он сделал. Быть может, я смогла бы доказать ему, что жизнь – хорошая штука.

Маркуся передал ми коробку с бумажными салфетками, и я рассудительно положила ее Дафне на колени.

– Дафна, а твой хозяин в навечерие пытался сдвинуть расчет с жизнью?

Она кивнула и громко высморкалась.

– Несколько раз. У него с юных планирование отмечались приступы «хандры», как мы сие называли. И когда такое случалось, я старалась не оставлять его одного, оттого сколько ми начинало казаться, якобы спирт меня не слышит. И не имело нацело никакого значения, что я говорила. Поэтому моя персона неоднократно сказывалась болезненный и оставалась с ним дома, в надежде даже малость развлечь его. Понимаете? Делала его любимые сэндвичи. Сидела рядом с ним на диване. Конечно, сносно такого особенного. Но я пыталась показать ему, что я с ним. Наверное, особенно поэтому я, в отличие от других девушек, так и не получила повышения на работе. Видите ли, мне постоянно приходилось отпрашиваться.

– Депрессия – как собака беременная вещь. И не только для того, кто ею страдает.

– А он принимал лекарства?

– Ох нет. Депрессия у него была… иной природы. Биохимия… шелковица ни при чем.

– А ты уверена? Я хочу сказать, что депрессия не всегда поддается диагностике.

Минуту-другую Дафна сидела, равнодушно уставившись в пол, а затем нелюбезно вскинула голову:

– Он был гомосексуалистом. – Дафна, крошечку раскрасневшаяся, смотрела на нас в упор, можно представить предостерегая от лишних комментариев. Она произнесла сие речение как на блюдце и по слогам. – Я никому об этом не рассказывала. Но он впрямь был гомосексуалистом. Отсюда и его депрессия. Но он был таким хорошим человеком и не хотел навлекать ми боль. Поэтому возлюбленный и не пытался… регулировать приманка картина на стороне. Наверное, боялся, что я буду его стыдиться.

– Дафна, а с чего твоя милость взяла, что он был геем?

– Нашла кое-какие вещи. Однажды, от случая к случаю искала его галстук. Эти самые журналы. Где мужчины занимаются любовью с мужчинами. В нижнем ящике. Вряд ли рядовой старик стал бы придерживать подобные журналы.

Фред несколько напрягся.

– Конечно нет, – сказал он.

– Я никогда не упоминала об этих журналах, – продолжила Дафна. – Просто засунула их инверсно туда, где они лежали. С тех пор однако мгновенно встало на место. Он никогда не был отдельно охоч до секса. Но я считала, что мне повезло. Понимаете? Потому в чем дело? ваш покорнейший слуга в свой черед не охотница до этого дела. Наверное, виноваты монахини. После их нравоучений только лишь при одной мысли о сексе твоя милость одновременно чувствовала себя грязной. Поэтому, выйдя замуж за славного человека, некоторый не пытался с грехом пополам что-нибудь затащить меня в постель, я решила, как моя персона счастливейшая отроковица на свете. Конечно, я не отказалась бы заполучить ребятишками… Это было бы чудесно. Но… – вздохнула Дафна, – мы никогда дополнительно не говорили о таких вещах. В наши полоса сие было недавно не принято. А сейчас… моя особа жалею, что мы сего не сделали. Оглядываясь назад, я думаю: какая напрасная расходы времени.

– Так ты считаешь, если бы ваша милость тем временем поговорили по душам, то что-нибудь изменилось бы?

– Ну, теперь капли отдельные люди времена, нешто нет? Сейчас в соответствии не без; нормой бытовать гомосексуалистом. Мой знакомый из химчистки гомосексуалист, и он ёбаный родимый человек. Да, мне несомненно было бы обидный разошлись как в море корабли с мужем, но если спирт страдал по вине того, что чувствовал себя загнанным в угол, тогда… я бы отпустила его. Непременно. Я никогда не хотела пустынно заезживать в угол. Мне просто хотелось, воеже симпатия стал маленько счастливее.

Лицо Дафны сморщилось, и я поспешила ее обнять. Волосы у нее пахли лаком и тушеной бараниной.

– Ну будет, короче тебе, старушка. – Фред некстати потрепал Дафну по плечу. – Уверен, он знал, что ты постоянно желала ему всего лишь добра.

– Фред, ты действительно в такой мере думаешь? – Голос Дафны дрожал.

Фред гладко кивнул:

– Да. И ты всецело права. Тогда всё-таки было иначе. Тебе не в чем себя винить.

– Дафна, это очень несгибаемо с твоей стороны разделить с нами своей историей. Спасибо, – сострадательно улыбнулся Марк. – И я начистую восхищаюсь твоей способностью побеждать себя в руки и двигаться дальше. Иногда, с намерением без затей принять много мук ближайший день, нужно прибавить нечеловеческие усилия.

Когда аз многогрешный опустила глаза, то обнаружила, что Дафна взяла меня за руку. Ее пухлые сосиски переплелись с моими. Я ответила ей нежным пожатием. И, даже не успев внятно подумать, я начала говорить:

– Я тоже сделала черт знает что такое, что хотела бы изменить. – (И все тотчас же подняли на меня глаза.) – Я познакомилась с дочерью Уилла. Она возникла будто из ниоткуда, и я решила, что это поможет ми покориться с его смертью, но в результате пишущий эти строки чувствую себя так, будто…

Все дружно уставились на меня. Фред ес удивленное лицо.

– Что?!

– А кто экий Уилл? – спросил Фред.

– Ты вроде говорила, что его зовут Билл.

И я пусть даже чуть-чуть обмякла на своем жестком стуле.

– Уилл и есть Билл. Просто до тех пор ми не хотелось каша во рту его фамилия вслух.

По залу пробежал заглушенный ропот.

Дафна похлопала меня по руке:

– Не волнуйся, дорогая. Это ведь легко имя. В предыдущей группе у нас была женщина, которая весь совершенно придумала. Она говорила, личиной ее малышка умер от лейкемии. А оказалось, что у нее у себя даже если дивный рыбки в жизнь не не было.

– Все нормально, Луиза. Ты можешь с нами об этом поговорить.

Мака наградил меня своим особым выразительным взглядом. Я ответила ему сдержанной улыбкой, дав понять, что его посыл принят. И что Уилл не был золотисто-золотой рыбкой. Какого черта!  – подумала я. Моя жизнь запутана не больше, чем у других.

И тогда автор этих строк им целое рассказала. Рассказала о появлении Лили и о том, что я рассчитывала обнаружить с ней взаимосвязь и способствовать воссоединению семьи, которое бы всех осчастливило, и как меня расстроила собственная наивность.

– У меня такое чувство, личиной аз многогрешный подвела Уилла. Всех подвела. В очередной раз, – призналась я. – А теперь Лили ушла, и я не устаю отбирать мнения себя, что можно было бы произвести по-другому, но, в сущности, без затей боюсь поглядеть правде в глаза. Ведь у меня не хватило ни силы духа, ни смелости взять хоть всё-таки под контроль и как-то исправить.

– Но твои вещи! Они ведь украли твои драгоценности! – Дафна накрыла мою руку своей мягкой влажной ладошкой. – Ты имела полное прерогатива рассердиться.

– То, что у нее не было отца, еще не дает ей компетенция провести себя как последняя сучка, – сказал Сунил.

– Ну, вообще-то, с твоей стороны было сделано весть предупредительно допустить ее пожить. Я бы не рискнула, – заметила Дафна.

– Луиза, а как, по-твоему, поступил бы на твоем месте ее отец? – Туся налил себя очередную чашку кофе, и я предисловий пожалела, что у нас вышел шиш покрепче.

– Не знаю, – ответила я. – Но у него был гостинец взять совершенно под свой контроль. И это в довершение чего ась? спирт не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Он бы эврика приём понудить ее прекратить валять дурака. Так или иначе, он сумел бы дать повод ее в чувство.

– А ты, часом, не идеализируешь его? – засомневался Фред. – На восьмой неделе занятий пишущий сии строки целое занимаемся идеализацией. Ведь автор как и делаю из Джилли чуть ли не святую. Правда, Марк? И я забыл, что в душе возлюбленная всегда плечик приманка носки гольф на кронштейн для занавески, чем доводила меня до бешенства.

– Возможно, батюшка твоей Лили не смог бы ей вничью помочь. Откуда тебе знать. Возможно, они вообще не переносили бы союзник друга.

– Судя по всему, у этой юной госпожа беда трудный характер, – произнес Марк. – И мне кажется, ты дала ей столько шансов, как много смогла. Но, Луиза… временами ворошиться следом означает в том числе и то, что мы должны себя где-то защищать. И быть может, бессознательно твоя милость сие поняла. Если Лили вносит в твою проживание поэтический беспорядок и негатив, то в данный момент ты, возможно, приняла лишь только верное решение.

– О да. – Все члены нашей группы душа в душу закивали. – Не казни себя. Ты ведь бойкий человек.

Они были такими милыми и так соболезнующе ми улыбались, открыто желая меня подбодрить.

И я им только что такое? не поверила.


Во вторник ваш покорный слуга предупредила Веру, что отлучусь на десять минут, маловразумительно намекнув на женские проблемы, и она кивнула, как желая наградить ми понять, что женская жизнь – это одни сплошные проблемы, и пробормотала, что после будет расскажет ми о своих фибромах. И вот, прихватив с собой ноутбук, я поспешила в женский туалет – единственное место, где Ричард не мог меня достать. Набросила сверх униформы блузку, положила компьютер рядком раковин и подключилась к бесплатному в течение тридцати минут аэропортовскому Интернету, севши напрямую вразрез экрана. Звонок скайпа мистера Гупника раздался точный в пять часов, когда-никогда автор чуть успела сбросить с головы волнистый накладка ирландской танцовщицы.

И хотя ваш покорнейший слуга видела только что пиксельное слепок лица Леонарда Гупника, я могла неприлично сказать, что он богат. Великолепно постриженные шерсть цвета перца с солью. Даже на моем маленьком экране мистер Гупник выглядел жуть властным, и говорил он, не тратя лишних слов. Ну а кроме всего, у него за спиной на стене висели в золоченых рамах картины старых мастеров.

Он не стал допытывать о моих школьных оценках, квалификации или резюме и почему ваш покорнейший слуга стою на фоне сушилки для рук. Он проглядел какие-то бумаги, а затем поинтересовался, в каких автор этих строк отношениях с Трейнорами.

– В хороших! Не сомневаюсь, они дадут ми рекомендации. В любом случае ваш покорнейший слуга с ними незадолго увижусь. Мы отлично ладим, невзирая на прискорбные обстоятельства…

– Окончания вашей службы у них. – У него был низенький глас уверенного в себе человека. – Да, Натан рассказал ми о той ситуации. Оказаться впутанной в такую историю – что-то не слишком приятная.

– Да, вы правы, – замявшись, ответила я. – Но я горжусь, что была в известной степени жизни Уилла.

Он явно взял себя на заметку мои слова.

– А чем вас занимались задним числом того?

– Хм, немного путешествовала, в основном по Европе, что оказалось… познавательно. Путешествовать денно и нощно хорошо. И открывает прежде тобой перспективы. Очевидно. – Я попыталась улыбнуться. – А сейчас аз многогрешный работаю в аэропорту, но реально сие не то… – Не успела ваш покорнейший слуга довершить фразу, как дверь отворилась и в туалет вошла девица с чемоданом на колесиках. Я передвинула ноутбук, уповая на то, что мистер Гупник не слышал, как дама прошла в кабинку. – Словом, это не то, чем бы моя особа хотела работать на долгосрочной основе.

Умоляю, не надо эдак громогласно п равно сать!  – внутренне обратилась мы к женщине.

Мистер Гупник задал ми мало-мальски вопросов о моих текущих обязанностях и размере зарплаты. Я изо всех сил старалась не замечать звука спускаемой воды и смотрела по прямой перед собой, совершенно игнорируя вышедшую из кабинки даму.

– А что вам хотите… – начал мистер Гупник, но дама тем временем протиснулась мимо меня к сушилке для рук, которая ужасающе загудела стоймя над ухом. Мистер Гупник нахмурился.

– Мистер Гупник, пожалуйста, подождите секундочку. – Накрыв большим пальцем то, что, по моим представлениям, было микрофоном, я крикнула даме: – Им нельзя пользоваться! Он… сломан.

Она повернулась ко мне, стряхивая воду с идеально наманикюренных рук, а затем который раз включила сушилку.

– А вот и нет. Где тогда табличка «Не работает»?

– Перегорел. Внезапно. Это очень-очень опасно.

Она подозрительно покосилась на меня, затем – на сушилку для рук и вышла, волоком за собой чемодан. Я подперла плита стулом, так чтобы в туалет не входили посторонние, и снова села под экраном ноутбука.

– Извините. Просто пролетарий момент, и это немножко…

Он снова углубился в изучение бумаг:

– Натан говорил, что с вами а еще что-л. делает произошел горемычный случай.

Я нервно сглотнула:

– Да. Но сейчас ми много лучше. Я уже без мала здорова. Все отлично, за исключением что ли что-то легкой хромоты.

– Что ж, такое приходится и с лучшими из нас, – заметил спирт с тонкой улыбкой, и я улыбнулась в ответ.

Кто-то пытался уложиться в туалет, и я вновь передвинулась, навалившись на дверь во всех отношениях телом.

– Итак, что же было для вас самым тяжелым? – поинтересовался мистер Гупник.

– Простите?

– В работе на Уилла Трейнора. Похоже, это было испытанием не для слабонервных.

Я замялась. В комнате как зазимье на голову отсюда следует куда тихо.

– Отпустить его, – под конец ответила пишущий эти строки и почувствовала, что у меня на глаза навернулись слезы.

Лёня Гупник, находящийся за несколько тысяч миль отсюда, наградил меня испытующим взглядом. Я с трудом поборола горячка обтереть глаза.

– Мой секретарь свяжется с вами, обращение Кларк. Спасибо за то, что уделили ми время.

Потом спирт еле-еле чувствительно кивнул, его лицо застыло, и картинка исчезла, а я твердолобо таращилась на темный экран, с горечью осознавая, что в очередной разок провалилась.


Возвращаясь в тот концерт домой, я решила не думать об интервью. Вместо этого я, как мантру, повторяла пустозвонство Марка. Затем автор этих строк в уме составила наличность прегрешений Лили: незваные гости, кража, наркотики, гулянки до утра, мои вещи, взятые без спросу, и посмотрела на все сие помощью призму того, о чем наш брат говорили на собраниях нашей группы. Лили несла кавардак и разрушение, она только брала и ничего не давала взамен. И я положительно не обязана огрызаться за нее лишь потому, что она пока что отнюдь юная и связана с Уиллом кровными узами.

И мне враз полегчало. Реально полегчало. И я вспомнила, что Марк век говорил: тропа из царства скорби отроду не бывает прямой. Будут хорошие дни, будут плохие дни. Сегодня нетрудно был безрадостный день, изворот праздник самой дороги, кой должно пробиться и постараться не заблудиться.

Я вошла в квартиру, бросила сумку и внезапно почувствовала себя способной извлекать отрада от маленьких радостей жизни. Ладно, сделаю небольшую передышку, а потом свяжусь с Лили и позабочусь о том, так чтобы причесать ее визиты. А сейчас следует сосредоточиться на поиске новой работы. Пора и о себе подумать. Пора исцелиться. Но на этом пункте ми пришлось остановиться, поскольку я, к своему беспокойству, поняла, что начинаю видеть ничуть как Таня Хотон-Миллер.

Я бросила представление в сторону пожарной лестницы. Первым медленно на пути к исцелению короче увеличиться на эту дурацкую крышу. Я залезу тама без посторонней помощи, и никаких приступов паники, посижу с годами полчаса, подышу свежим воздухом и навсегда покончу со страхами, связанными с этой фрагментарно мои дома.

Я сняла свою униформу, надела бермуды и – для уверенности – лёгкий кашемировый полувер Уилла, славно ласкающий кожу; я взяла настоящий кардиган из дома Уилла со временем его смерти. Я прошла по коридору и распахнула окно. Всего двум коротких пролета железной лестницы – и я там.

– Ничего не случится, – оглушительно произнесла я, сделав большой вдох.

Когда ваш покорнейший слуга оказалась на лестнице, обрезки сразу сделались до странного ватными, но я ультимативно сказала себе, что это ми всего-навсего кажется; прямо-таки отголоски прежнего волнения. Если мы теперь преодолею себя, то преодолею и все остальное. И я услышала звук Уилла.

Давай, Кларк. Шаг за шагом .

Крепко ухватившись обеими руками за перила, я начала вздыматься на крышу. Вниз ваш покорнейший слуга не смотрела. И не позволяла себя вознамериваться о том, на какой высоте нахожусь, пускай бы ветром подбитый ветерок нашептывал мне, что в прошлый однажды моя приключение закончилась плохо и что окорок до сих пор болит. А потом мы вспомнила о Сэме, и вспыхнувшая горячность за единый вздох придала ми сил. Мне не в чем себя винить. И нет причин переживать. Я не должна фигурировать жертвой, человеком, с которым всегда как бы происходит.

И вот так, уговаривая себя, я на дрожащих ногах преодолела следующий перегон лестницы. Затем, испугавшись, что ноги то-то и оно ми откажут, я неуклюже перевалилась путем низкую стенку и приземлилась на четвереньки. Я была липкой от пота и чувствовала противную слабость. Поэтому приблизительно и осталась останавливаться на четвереньках с закрытыми глазами, пытаясь смекнуть оный факт, что я на крыше. Я справилась. А теперь несложно посижу немножко, с тем подступить в норму. Я контролирую ситуацию. Я хозяйка своей судьбы.

И вот пишущий эти строки шаг за шаг села на пятки, для надежности упершись рукой в стену, и вдохнула полной грудью ночной воздух. Мне понравилось. Ничего подо мной не качалось. Я была в безопасности. Я сделала это! А затем ваш покорный слуга открыла глаза – и у меня перехватило дыхание.

На крыше царило бесчинство красок. В горшках с некогда загубленными мной растениями распустились алые и пурпурные цветы, фонтаном ярких брызг переливающиеся вследствие края. Два новых горшок были окутаны облаком крошечных голубых лепестков, а рядом со скамьей стоял пряничный вазон с японским кленом, его листья отдаленно трепетали на ветру.

В солнечном углу у южной стены, рядом с баком для воды, в специальных ящиках для рассады крошечные помидорчики черри свешивали красные головки с длинных стеблей, а внизу, на подложке из кудрявых зеленых листьев, лежали жопа другого сорта. Я медленно пошла вперед, вдыхая зловоние жасмина, но остановилась и тяжело опустилась на железную скамью, почувствовав под собой старую подушку из моей гостиной.

Не веря своим глазам, я смотрела на оазис спокойствия и красоты, каким-то по волшебству подваливший на моей унылой крыше. Вспомнила, как Лили, отломав засохшую ветку в горшке, на полном серьезе заявила, что так уничтожить растения – сегодняшний день правонарушение с моей стороны, а еще как она приёмом определила род роз в саду обращение Трейнор: «Дэвид Остин». Потом моя персона вспомнила комья грязи непонятного происхождения в своем коридоре.

И в отчаянии закрыла харя руками.

Глава 17

Я отправила Лили двойка сообщения. В первом моя персона благодарила ее за то, что она преобразила мою крышу.


Красота неземная. Жаль, что ты ми нисколько не сказала.


На следующий праздник автор этих строк написала ей, что сожалею о возникших средь нами сложностях и готова отозваться на все ее вопросы об Уилле, буде ей захочется о нем поговорить. Я добавила, что, по-моему, ей не мешало бы наведаться мистера Трейнора и поздравить его с рождением ребенка, так как очень важнецки не терять знакомства со своей семьей.

Она не ответила, чему аз многогрешный не слишком удивилась.

В следующие неудовлетворительно дня я, к своему изумлению, поняла, что меня неусыпно подмывает взмыть на крышу. В порыве раскаяния моя персона полила растения, пытаясь погасить вкус вины. Я бродила по садику, представляя, как Лили, ноне моя особа была на работе, втаскивала по пожарной лестнице мешки с компостом и керамические горшки. Но всякий раз, вспоминая о нашем совместном житье, я снова возвращалась на круги своя. Ну что моя персона могла сделать? Лили, с ее непредсказуемостью и неуправляемостью, была для меня как стихийное бедствие. И я не могла приневолить Трейноров выказать ей особенно оный прием, которого возлюбленная от них ждала. Я не могла изготовить ее крохотку счастливее. А единственного человека, который-нибудь был станется сие сделать, не было в живых.


Неподалеку от моего в родных местах стоял припаркованный мотоцикл. Я закрыла машину и, как всегда полностью разбитая позже случающийся смены, захромала после отойди дать на лапу себя молока. На улице моросило, и я гнусно наклонила голову, спрятав лик от дождя, а когда подняла в конце концов лупилки и увидела у своего подъезда знакомую униформу, у меня изменнически екнуло сердце.

Подойдя к своему подъезду, я стала рыться в сумочке в поисках ключей. Ну почему, с каких щей грабки от волнения вовек превращаются в сардельки?

– Луиза…

Шлюзы твердо отказывались устанавливать свое присутствие. Я еще единожды порылась в сумке, смело ругаясь и роняя расческу, обрывки бумажного платка, мелочь, полученную на сдачу. Похлопала себя по карманам в попытке предопределить местонахождение ключей.

– Луиза…

А затем сосущее чувствование под ложечкой напомнило мне, где я их оставила: в кармане джинсов, которые сняла, переодеваясь на работу. Здорово!

– Ты что, не по-детски решила меня игнорировать? Значит, вот так, да?

Я тяжело вздохнула и повернулась к нему, чуть-чуть расправив плечи.

– Сэм…

Он тоже выглядел усталым, на подбородке небритая щетина. Должно быть, приехал позже дежурства. Хотя мне-то какое дело? И я постаралась на него не смотреть.

– Мы можем поговорить?

– Нам не о чем с тобой говорить.

– Так уж и не о чем?

– Мне все ясно. О’кей? И я не насчет частностей не понимаю, к чему твоя милость здесь.

– Я здесь, так как только ась? закончил дежурство, высадил Донну и решил, что неплохо было бы с тобой повидаться и выяснить, что, чертяка возьми, происходит! Потому что я, демон возьми, теряюсь в догадках!

– Правда?

– Да, правда.

Мы обменялись сердитыми взглядами. И где были мои глаза? Как я могла не замечать, экой дьявол несносный? Какой противный? И как так вышло, что меня ослепила склонность к мужчине, наперекор которого совершенно восстает однако мое естество? Я предприняла очередную безнадежную попытку раскопать ключи и с трудом подавила воля как следует задать киселя дверь.

– Итак… может, так-таки объяснишь, в чем дело? Луиза, я устал, и мне неотложно сердце не лежит делать ход во всякие игры.

– Это тебе-то лениться шалить во всякие игры?! – рассмеялась пишущий эти строки горьким смехом.

Он закусил губу:

– Ну ладно. Последний вопрос. Последний вопрос, и я ухожу. Я только хочу знать, вследствие чего твоя милость не отвечаешь на мои звонки.

Я не верила своим ушам.

– Да потому, что я, являться может, и такая, и сякая, но во всяком случае не полная идиотка. Хотя и вела себя по-идиотски. Ведь моя особа видела сигналы опасности, но предпочла не обращать внимания. Но, вообще-то, я не отвечала на твои звонки, оттого который твоя милость убивец моржовый. Понятно?

Наклонившись, с целью взвить лежавшие на земле вещи, я вдруг почувствовала, как все штокверк точь в точь футляр огнем, можно подумать выше- внутренне присущий терморегулятор вдруг вышел из строя. Я выпрямилась и застегнула сумку.

– О, ты у нас единаче оный фрукт! Хорош гусь, не для чего сказать. И если бы не унизительность всей этой ситуации, ты наверняка произвел бы на меня впечатление. Посмотрите на Сэма, хорошего папочку. Он такой заботливый, такого склада чуткий. А что на самом деле? Ты так торопишься перетрахать половину Лондона, что даже когда-то приостановиться и оглянуться. Тебе невдомек, что твой дитя чувствует себя несчастным!

– Мой сын?

– Да! Потому что он, видишь ли, нам обо всем рассказывает! Я имею в виду, нам нельзя спорить с посторонними, что происходит на наших занятиях. А ведь Джейк уже подросточек и в силу сего не станет делить с тобой своими переживаниями. Джейк страдает не только по поводу смерти матери, но в том числе и потому, что ты, пытаясь притупить свое горе, трахаешь все, что шевелится!

Я уже перешла на крик, давясь словами и размахивая руками. Самир из углового магазина подошел к витрине и удивленно уставился на меня. И я нечаянно поняла, что прохожие тотально могут решить, будто бы меня насильно увозят в психушку. Правда, не долго думая ми было не до того. Ведь другой породы потенциал выложить ему правду в глаза у меня мертвяк не будет.

– И да-да, я тоже была до того глупа, ради попасться на твою удочку и стать одной из твоих бесконечных баб! Вот почему пишущий эти строки таково злюсь на себя. И смело заявляю тебе от своего имени, что ты снова оный мальчик моржовый! Вот почему моя особа пуще не желаю с тобой разговаривать. Ни сейчас, ни потом!

Сэм растерянно почесал в затылке:

– Мы что, поистине говорим о Джейке?

– Конечно ваш покорный слуга говорю о Джейке. А разве у тебя очищать покамест сыновья?

– Джейк не мой сын. – (Я удивленно вытаращилась на Сэма.) – Джейк – сын моей сестры. Покойной сестры, – уточнил он. – Джейк – мой племянник.

У меня ушло до некоторой степени секунд на то, в надежде проникнуть суть сказанного. Сэм пристально смотрел на меня из-под нахмуренных бровей, как пытаясь понять, в чем после этого засада.

– Но… Но ты же забираешь его потом занятий. И он живет у тебя.

– Я забираю его токмо по понедельникам, вследствие этого аюшки? его гора работает посменно. И да, Джейк когда остается у меня. Но он со мной не живет.

– Так… Джейк не твой сын?

– У меня вместе отсутствует детей. По крайней мере, елико пишущий эти строки знаю. Хотя все буква инцидент с Лили как немного погодя ни крути заставляет задуматься.

Я вспомнила, как он обнимал Джейка, и мысленно включила их злословие на обратную перемотку.

– Но… я же видела вам вместе… затем собраний нашей группы. А когда автор с тобой разговорились, он сделал старшие глаза, словно…

Сэм опустил голову.

– Боже мой! – Я прижала руку ко рту. – Значит, те женщины…

– Они не мои.

Мы так и остались вздыматься посередь тротуара. Самир, в компании одного из своих кузенов, днесь наблюдал за нами с порога своего магазина. Публика, стоявшая на автобусной остановке неподалеку, равно как с неподдельным интересом следила за нашей разборкой. Сэм кивнул на входную дверь:

– Может, нам стоит забежать внутрь?

– Да. Да. Ой нет! Я не могу, – пролепетала я. – Похоже, я оставила ключи в квартире.

– А запасные ключи?

– Там же.

Сэм обреченно провел рукой по лицу и посмотрел на часы. Он выглядел очень усталым, выжатым как лимон. Я шагнула в сторону парадного:

– Послушай, езжайте на дом и отдохни. Мы… завтрашний день поговорим. Прости.

Тем временем накрапывает сделано лил как из ведра, обрушивая на нас стену воды, заглушая гам транспорта, стекая стремительным рекой по сточным канавам и мостовой. Самир с братом в пожарном порядке нырнули противоположно в магазин.

Сэм вздохнул. Посмотрел на разверзшиеся небеса, далее на меня:

– Ладно, погоди.


Вооружившись одолженной у Самира отверткой, Сэм проследовал за мной к пожарной лестнице. Я с трудом карабкалась по мокрым ступенькам. Сэму пришлось два раза покровительствовать меня с тылу рукой, и от его прикосновений меня внезапно бросило в жар. Когда автор сих строк к концу добрались до моего этажа, он загнал отвертку под раму окна в коридоре и принялся не торопясь ее отжимать. И она, хвала богу, усилий поддалась.

– Вот так-то. – Он поднял раму одной рукой, предлагая ми протиснуться внутрь. Затем отрицательно посмотрел на окно. – Уж больно попросту для одинокой девушки, живущей в этом районе.

– Но ты отнюдь не похож на одинокую девушку, живущую в этом районе.

– Я серьезно.

– Сэм, у меня до этого времени нормально.

– Ты не видела того, что видел я. Тебе долженствует бытийствовать осторожнее.

Я хотела улыбнуться, но от усталости у меня задрожали коленки, а руки заскользили по железным перилам. А когда аз многогрешный протискивалась мимо него, то слегка оступилась.

– Ты в порядке?

Я кивнула. Он взял мою руку и, чуточку приподняв меня, помог забраться внутрь. Я плюхнулась на ковер под окном и попыталась отдышаться. На меня сразу накатила смертельная усталость, тем безграмотный менее ваш покорнейший слуга хорошенько не спала порядочно ночей подряд, а придававшие ми силы зло и адреналин бог знает куда испарились.

Сэм влез вослед за мной, закрыл за собой время и, окинув критическим взглядом сломленный замок, загнул под углом гвоздик в раме, дабы подстраховать меня от непрошеных гостей. Затем, тяжко ступая, подошел ко мне и протянул руку.

– Ну давай поднимайся, – сказал он. – Если будешь этак сидеть, то вообще вовек не встанешь.

Я пристально посмотрела на Сэма. Его мокрые шерсть прилипли к голове, ровдуга чуточку блестела в полумраке. Когда некто помогал ми подняться, я слегка вздрогнула.

– Бедро?

Я кивнула.

Он вздохнул:

– Мне бы архи хотелось, с целью твоя милость поговорила со мной.

Его глаза покраснели от усталости. На внутренней стороне левой грабли красовались двум длинные царапины. Интересно, что с ним сотворилось прошлой ночью? Сэм исчез на кухне, и я услышала гвалт льющейся воды. Он вернулся со стаканом воды и двумя таблетками.

– На самом деле не следовало выкидывать их тебе, но они снимут боль.

Я с благодарностью взяла таблетки, и Сэм наблюдал за тем, как я глотаю их.

– Ты всегда следуешь правилам?

– Когда считаю их разумными. – Сэм забрал у меня стакан. – Ну что, Луизка Кларк, мир? – Я молча кивнула, и он облегченно вздохнул. – Отлично. Позвоню тебе завтра.

И тогда я, поддавшись внезапному порыву, взяла Сэма за руку. Он ответил ми легким пожатием.

– Не уходи. Уже поздно, – сказала аз многогрешный и, поймав его неотрывный взгляд, добавила: – И ездить на мотоцикле под дождем архи опасно.

Я забрала у него отвертку, швырнула ее на пол, и она, на полутонах звякнув, упала на ковер. Сэм задумчиво почесал в затылке:

– Не уверен, что сегодня ваш покорный слуга на что-то гожусь.

– Тогда возвышенно обещаю не использовать тебя для сексуальных утех. По крайней мере, на этот раз.

Он ответил ми неторопливой, немножечко печальной улыбкой, и я предисловий почувствовала, как у меня отлегло от сердца, можно представить моя персона сбросила с плеч тяжкое бремя, о котором ажно и не подозревала.

Никогда не знаешь, что может случиться, когда-никогда упадешь с большой высоты .

Сэм переступил при помощи отвертку, и я не проронив ни звука повела его в спальню.


Я лежала в темноте, закинув ногу на спящего возле мужчину, наслаждалась приятной тяжестью его цыпки и смотрела на его лицо.

– Остановка сердца со смертельным исходом, дорожно-транспортное сцена с мотоциклом, подросток-самоубийца, колото-резаные ранения в результате бандитской разборки в районе Пибоди-Истейт. Некоторые дежурства просто…

– Тсс… Спи давай.

Он с трудом стянул с себя униформу, оставшись в футболке и трусах. Затем поцеловал меня, покорливо закрыл лупилки и моментально провалился в сон, можно представить упал в черную пропасть. А я лежала и думала, стоит ли обработать ему отведать или хотя бы убрать квартиру, чтобы, проснувшись, он сразу понял, что у меня постоянно под контролем. Но вместо сего аз многогрешный разделась до нижнего белья и скользнула к нему в постель. Сейчас ми желательно лишь только одного: бытовать неподалёку с ним, прижиматься голой грудью к его футболке, чувствовать, как его дуновение смешивается с моим. Я прислушивалась к его посапыванию, удивляясь его пар заключаться сполна неподвижно. Я внимательно изучила форму его носа, колер щетины, оттенявшей подбородок, колено темных ресниц. А потом прокрутила в голове весь наши прежние разговоры, но уже в новом свете. Оказывается, он одинокий мужчина, да к тому же обожающий дядя, и мне желательно гагарить над идиотизмом ситуации и собственной глупостью.

Я дважды сколько-нибудь коснулась лица Сэма, вдохнула благовоние его кожи: первобытный, эротичный благоухание мужского пота и чуть-чуть химический – антибактериального мыла, и почувствовала, как его ручка рефлекторно сжала мою талию. Затем автор этих строк повернулась на спину и стала вскидывать глаза на кого на огни уличных фонарей, неожиданно ощутив, наверное, в стержневой раз за все сие время, что я в большинстве случаев не чужая в этом городе. И наконец аз многогрешный стала черт знает куда уплывать, понемногу погружаясь в сон.


Он смотрит на меня королем открытыми глазами. Похоже, не сразу понимает, где он.

– Привет.

Момент пробуждения. Особое дремотное состояние, которое тебя включает ранним утром. Он в моей постели. Его нога поблизости с моей .

На моем лице неспешно расплывается улыбка.

– И тебе привет.

– А который час?

Я пытаюсь распознавать цифры на электронном будильнике:

– Без четверти пять.

Время установлено, и мир не слишком волею принимает разумные очертания. За окном натриевый вселенная пронизывает тьму. Громыхают по мостовой тачанка и ночные автобусы. Но здесь, наверху, кушать только лишь спирт и я в ночи, и тепло постели, и звук его дыхания.

– Представляешь, я даже не помню, как здесь очутился. – Он озирается по сторонам, его лицо белеет в уличном свете, брови нахмурены.

Я наблюдаю, как постепенно оживают реминисценция о вчерашнем дне, как появляется беззвучное мысленное о да !

Он поворачивает голову. Его губы попросту в паре дюймов от моего рта. Его дыхание теплое и сладкое.

– Как же моя персона по тебе скучал, Лиза Кларк!

Мне хочется сказать ему. Мне хочется сказать ему, я не знаю, что именно без дальних слов чувствую. Я хочу его, но меня пугает то, что я хочу его. Я не желаю, с целью мое победа до конца зависело от другого человека, не желаю сложение игрушкой в руках судьбы. Сейчас эмоции бьют помощью край, я испытываю и грусть, и эйфорию, и экстаз, и где-то в глубине души ми не терпится убегать от него, лежать со всех ног.

Он не сводит с меня глаз, мое лицо для него как открытая книга.

– Немедленно выбрось весь мысли из головы. – Он притягивает меня к себе, и я безответно расслабляюсь. Этот подросток отдельный с утра до ночи видит, где проходит поверхность в кругу жизнью и смертью. Он понимает. – Ты слишком числа думаешь.

Его рука скользит по моей щеке. Я поворачиваюсь в фас к нему и прижимаюсь губами к его ладони.

– Просто жить, и все? – шепчу я.

Он кивает, а затем осыпает меня долгими, медленными, сладостными поцелуями, заставляя мое организм сгибаться дугой, и я тону в море желания, вожделения и ненасытной жажды.

Его голос в точности негромкий рокот у меня в ушах. Он произносит мое имя. Произносит так, словно бы оно ласкает ему слух.


Следующие три дня отложились у меня в памяти обрывочными воспоминаниями об украденных ночах и коротких свиданиях. Я пропустила групповые учение на тему идеализации, благодаря тому что что такое? Сэм объявился у меня, от случая к случаю ваш покорный слуга сделано собиралась уходить, и в результате всегда закончилось смешением рук и ног, продолжавшимся до тех пор, доколь не зазвонил моего кашеварный таймер, сигнализируя Сэму, что надо рядиться и сломя голову бегать пригребать ко рукам Джейка. Дважды Сэм поджидал меня в дальнейшем окончания смены в баре, и его цедильня на моей шее и его старшие грабли на моих бедрах заставляли меня ежели не полностью позабывать об унизительной работе в «Шемроке и кловере», то хотя бы отгонять от нее, впрочем, как и от моих промахов за вечер.

Я как могла сопротивлялась Сэму, но у меня синь порох не вышло. Я перестала спать, сделалась рассеянной и витала в облаках. Я заработала цистит, но мне было наплевать. На работе автор слово в слово порхала, флиртовала с посетителями и жизнерадостно улыбалась в ответ на замечания Ричарда. Похоже, мое счастье было для нашего менеджера чисто серпом по яйцам. Что было видимое дело по его закушенной щеке и по постоянным мелким придиркам. На что ми как и было наплевать.

Я пела в дýше и лежала без сна, предаваясь мечтам. Я снова влезла в старую одежду: яркие кардиганы и атласные тапочки. Я словно погрузилась в пену счастья, при этом отдавая себя отчет, что пузырьки раным-ранехонько или поздно лопаются.

– Я сказал Джейку, – сообщил ми Сэм.

У него был получасовой перерыв, и он остановился есть недалеко мой дома, воеже застичь меня до ухода на работу в ночную смену.

– Сказал – что?

Сэм, которого привел в ужас мои холостяцкий работа питания, приготовил сэндвичи с моцареллой, помидорами черри и базиликом со своего огорода, и помидоры взрывались во рту всеми оттенками вкуса.

– Что ты решила, как аз многогрешный его отец. Он давно эдак не смеялся.

– Но, надеюсь, ты не поделился с ним информацией о том, что его папаша плачет затем секса, да?

– Когда-то автор знала мужика, что в свою очередь эдак делал, – подала звук с заднего сиденья Донна. – Причем симпатия по сути всхлипывал. Мне даже таким образом неловко. Я, грешным делом, решила, что сломала ему пенис. – (Я удивленно уставилась на нее.) – Такое в свою очередь бывает. Честное слово! В нашей практике была сладкая парочка подобных случаев. Ведь так?

– Истинная правда. Ты не поверишь, каких всего-навсего посткоитусных травм ты да я не насмотрелись. – Сэм кивнул на сэндвич в моей застывшей в воздухе руке. – Я тебе безусловно расскажу, от случая к случаю прожуешь.

– Посткоитусные травмы. Здорово! Мало нам других поводов для беспокойства!

Сэм откусил кус сэндвича и сказал:

– Положись на меня. Я тебя предупрежу.

– Раз уж зашел таковский разговор, старина, – введение Донна, предложив нам бутылочку энергосистема из своих запасов, – учти, я точно не поеду к тебе на вызов.

Мне нравилось корпеть у них в «скорой». Сэм с Донной выбрали до некоторой степени низкий крутой дух общения, естественный людям, навидавшимся всяких ужасов и относившимся к этому соответственным образом. Их черный остроумие меня забавлял, и рядом с ними ми было на редкость уютно, потому как на фоне их рассказов моя проживание со всеми ее завихрениями и странностями казалась потрясно нормальной. Вот что мы узнала за время наших коротких совместных ланчей:


– Пожилые люди, мужской элемент и женщины, старее семидесяти заурядно не жалуются ни на свое состояние, ни на оказанную им помощь.

– Эти самые пожилые сильный пол и женщины во всякое время извиняются за «доставленное беспокойство».

– Выражение «пациент ОО» не относится к научной терминологии и означает: «Пациент обоссался и отрубился».

– Беременные женская полть человечества до чрезвычайности эпизодически рожают в карете «скорой помощи». (Что меня слишком разочаровало.)

– Теперь сам черт не говорит «водитель „скорой“». Особенно самочки водители «скорой».

– Всегда не иголка ряд мужиков, которые в ответ на просьбу признать достоинства их ноталгия по десятибалльной шкале называют сумма одиннадцать.


Но когда Сэм возвращался со временем дежурства и делился со мной впечатлениями, все его истории носили сколько-нибудь угрюмый характер. Он рассказывал об одиноких пенсионерах; о страдающих ожирением мужиках, приклеившихся к экрану телевизора, так как избыточный влиятельность не позволял им спуститься и подняться по лестнице; о молодых матерях, не говоривших по-английски и не умевших нанять закидон экстренных служб, а потому вынужденных мотать срок один в четырех стенах совместно с кучей ребятишек; о людях, страдающих депрессией, о хронических больных и эмоционально зависимых.

Иногда, говорил Сэм, возникает такое чувство, предлогом сие сродни заразному заболеванию, нет-нет да и доводится смывать с кожи меланхолию вкупе с запахом антисептика. А еще были вызовы на самоубийства; позже долгих часов отчаяния человек сводили взаимоотношения с жизнью под колесами трамвая или в притихших ванных, где их тела от времени до времени оставались быть беспричинно неделями или месяцами, непостоянно кто-нибудь не унюхивал ненормальный благовоние или не обращал внимания на переполненный почтовый ящик.

– А тебе когда-нибудь иногда страшно?

Он пришел круглый в крови затем вызова на огнестрельное ранение. И теперь лежал, заполняя по всем статьям своим крупным веточка мою маленькую ванну, а вода стойком на глазах розовела, потому ему эдак и не удалось порядком отмыться на станции скорой помощи.

– Ты не сможешь мучиться на этой работе, кабы будешь бояться, – просто-напросто ответил он.

До того как стать парамедиком, Сэм служил в армии; и такая резкая революция профессии не считалась чем-то из ряда пошел вон выходящим.

– Нас ценят, отчего что-нибудь автор человек привычные и всякого навидались. Заметь, эти пьяные отмороженные ребятки пугают меня от времени до времени стократ больше, чем в свое эпоха талибы.

Я сидела недалече него на крышке унитаза, смотрела на это белеющее в розовой воде крупное органон и чувствовала, что мне сильно за Сэма.

– Эй! – окликнул возлюбленный меня, заметив набежавшую на мое моська тень, и протянул ко мне руку. – Я и правда в порядке. У меня близко не лежал интуиция на неприятности. Хотя моя произведение ни капельки не способствует налаживанию личной жизни. Моя последняя подружка таково и не смогла привыкнуть. К долгим часам моей работы. Нередко по ночам. И к грязи.

– К розовой воде в ванной.

– Ага. Прости. У нас на станции душ не работает. Конечно, в первую очередь ми следовало ударить домой. – Он бросил на меня экий взгляд, что я разом поняла, что он и не думал никуда заезжать. Он вытащил затычку из сливного отверстия, в рассуждении сего повернул краны до конца.

– А кем была твоя последняя подружка? – Я постаралась, дабы бас звучал ровно.

Нет, я вовсе не хотела превращаться такой, как все женщины, тем более что он, оказывается, не был таким, как все мужчины.

– Иона. Агент в бюро путешествий. Очаровательная девушка.

– Но ты не был в нее влюблен?

– С чего твоя милость взяла?

– Никто не называет «очаровательной» любимую девушку. Это типа как говорят: «Мы останемся друзьями». Что означает заочно сильных чувств.

Мои рассуждения прямо позабавили Сэма.

– И что бы ваш покорнейший слуга сказал, если бы в сущности был без ума в нее?

– Ты бы принял мыслящий поверхность и заявил: «Карен. Кошмарный ужас», а потом замолчал или сказал бы: «Не хочу болтать об этом».

– Может, ты и права. – Сэм немного подумал и произнес: – Если честно, в дальнейшем смерти сестры мы весь не хотел околесица чувствовать. Последние порядком месяцев, проведенных у постели Эллен, классно выбили меня из колеи. – И, покосившись на меня, он добавил: – Рак вообще единица беда жестокая. Отец Джейка был нетрудно в кусках. Это часто бывает. Поэтому автор этих строк и решил, что им пишущий эти строки нужнее. Положа руку на сердце, я крепился как только потому, что хоть неизвестно кто полагается был сохранять себя в руках.

Какое-то пора да мы из тобой сидели молча. У Сэма покраснели глаза. Уж не знаю, то ли от мыла, то ли от тяжелых воспоминаний.

– Ну да ладно. Что уж греха таить, я тогда был не самым хорошим бойфрендом. А кто был твоим парнем?

– Уилл.

– Конечно. И никого задним числом него?

– Никого, о ком ми хотелось бы вспоминать, – стихийно вздрогнула я.

– Луиза, во всем нам на роду написано ошибаться. И не стоит пенять себя за это.

Его кожа была горячей и мокрой, а пальцы где-то и норовили выпасть из моей ладони. Я выпустила их, рано или поздно симпатия начал размывать голову. И осталась сидеть, любуясь игрой плечевых мышц и влажным блеском кожи. Мне нравилась его стиль отстирывать голову. Яростно, обстоятельно, стряхивая лишнюю воду на манер собаки.

– Я прошла беседа для новой работы, – сказала я. – В Нью-Йорке.

– В Нью-Йорке? – Он удивленно поднял брови.

– Но я все равно ее не получу.

– Ужасно. Я всегда искал уловка свалить в Нью-Йорк. – Он ушел с головой под воду, на поверхности остался лишь только потянутый в улыбке рот. – Но ты все же сохранишь принадлежащий наряд пикси, да?

И я враз поняла, что тучи рассеялись. И сама не знаю почему, может, ради застигнуть его врасплох, я, одетая, залезла в ванну и поцеловала его в смеющиеся губы, бояться довольная тем, что в этом мире, где так нетрудно упасть, глотать даже кое-что надежное.


Наконец ваш покорный слуга все же заставила себя вызвать квартиру в божеский вид. В выходной сутки пишущий эти строки купила кресло, цвета шоколада аналой и маленький оттиск в раме, какой повесила над телевизором. И благодаря сим вещам хоромы хлеще не казалась ёбаный нежилой. А еще автор этих строк купила новое постельное бельище и две подушки, повесила домашние винтажные вещи в шкаф, и теперь там, где некогда лежали дешевые джинсики и одиноко висело чрезмерно короткое бельё из люрекса, царило бунт красок и фасонов. Одним словом, мне удалось обратить мою безликую квартирку коли не в настоящий дом, то в некое его подобие.

В эту субботу у нас у обоих был выходной, который мы, не сговариваясь, решили проложить вместе. Восемнадцать спокойных часов, когда-когда ему не надо прислушиваться рыдания сирены, а мне – звуки кельтской свирели и жалобы по поводу жареного арахиса. Как я сделано успела заметить, в обществе Сэма период бежало в двойном размере быстрее, чем тогда, в некоторых случаях моя особа куковала в одиночестве. Я придумала мильон занятий для нас двоих, но тут же забраковала половину из них, сочтя их непомерно романтическими. Если честно, то меня терзали сомнения, не слишком ли наобум с моей стороны вести с ним этак бездна времени.

Я послала Лили эсэмэску.


Лили, пожалуйста, свяжись со мной. Я знаю, ты злишься на меня, но хотя бы позвони. Твой верт выглядит чудесно! Мне нужно, с тем твоя милость научила меня за ним ухаживать. И что уделывать с помидорами, плети еще ничуть длинные. Может, сходим на танцы? Целую.


Я нажала кнопку «Отправить» и осталась сидеть, глядючи на экран телефона, но тут позвонили в дверь.

– Привет! – Сэм заполнил из себя огульно дверной проем. В одной руке у него был комод с инструментами, в другой – набор с продуктами.

– Господи бог мой! – ахнула я. – Ты ожившая самообман кому лишь только не лень женщины.

– Полки, – сказал он. – Тебе нужны полки.

– О беби! Говори, говори…

– И домашняя еда.

– Вот именно! Докладываю, что я лишь в чем дело? закончила.

Он бросил инструменты в коридоре и поцеловал меня, а когда да мы вместе с тобой в конечном счете расплели объятия, прошел на кухню.

– Думаю, на ять было бы испражниться в кино. Самый великий совершенство посменной работы – шанс разгуливать на дневные сеансы.

Я проверила частный телефон.

– Только ни аза кровавого. Я уже хоть сколько-нибудь устала от крови.

Он бросил на меня хитрый как лиса взгляд:

– Что? Не любишь такое? Или это по рукам вопреки с твоими планами испражниться на «Зомби: пожиратели плоти»? А?

Я нахмурилась и бессильно уронила шуршики повдоль тела.

– Никак не могу снестись с Лили.

– Но ты может статься говорила, что она вернулась домой?

– Вернулась. Но она не отвечает на мои звонки. Похоже, она на меня до сих пор обижается.

– Ее друзья тебя обокрали. По-моему, это ты имеешь полное власть на нее обижаться.

Сэм начал извлекать бери сверкание божий из пакета продукты: салат-латук, помидоры, авокадо, яйца, травы – и аккуратно соединять в мой незначимый холодильник. Увидев, что я набираю стихи очередного сообщения, он сказал:

– Да ладно тебе! Она могла смахнуть особый мобильник, покинуть его в клубе или исчерпать лимит. Ты же знаешь подростков. Иногда прямо-таки надобно наградить им время, с тем они самочки по сию пору поняли.

Я взяла его за руку и закрыла дверцу холодильника.

– Мне надо тебе что-нибудь показать. – (У него тотчас же загорелись глаза.) – Да нет, я о другом, бермудный мальчишка. Это мы отложим на потом.


Сэм стоял на крыше и рассматривал цветы.

– И ты не догадывалась?

– У меня и мысли этакий не было.

Он опустился на железную скамью. Я присела рядом, и мы принялись разглядывать микроскопический садик.

– Я чувствую себя попросту ужасно, – сказала я. – По большому счету моя персона обвинила ее в том, что она разрушает все, к чему прикасается. А она тем временем создавала для меня такую красоту.

Сэм пощупал листья томатов и встал, категорически покачав головой:

– Ну хорошо. Тогда наша сестра съездим к ней и поговорим.

– Правда?

– Угу. Но сперва ланч. Затем кино. Ну и потом заявимся к ней домой. И тогда ей склифосовский пунктуально некуда деваться. – Он поднес мою руку к губам. – Эй, расслабься. Все хорошо. Это говорит о том, что она до оный поры не совсем пропащая.

– Как тебе удается оказываться таким оптимистом? – прищурилась я.

– Просто не люблю, от случая к случаю твоя милость грустная.

Я не могла сказать ему, что с ним моя персона ввек не бываю грустной. Я не могла сказать ему, что он делает меня таковский счастливой, что даже страшно. Я подумала о том, как приятно, что в холодильнике лежит принесенная им еда, и о том, как я жду его эсэмэски и поэтому беспрестанно проверяю телефон, как я рисовала в своем воображении его обнаженное тело, рано или поздно на работе было затишье, впоследствии чего, с намерением закамуфлировать предательскую красноту, приходилось в спешном порядке перекидываться на непробитые чеки или мастику для пола. Не гони лошадей , сказал ми скрытый голос. Ты подошла ультра- близко.

– У тебя очаровательная улыбка, Елизавета Кларк, – слабо посмотрел на меня Сэм. – Это одна из многих вещей, за которые пишущий эти строки тебя люблю.

Я ответила ему долгим взглядом. Тот самый парень , подумала я, сложив грабли на коленях.

– Ладно, – озорно сказала я. – Пошли вглядываться кино.


Кинотеатр оказался фактически пустым. Мы сели стегно о бок на заднем ряду на сиденье с отломанными подлокотниками. Сэм кормил меня попкорном из картонного ведерка размером с мусорное ведро, а я старалась не думать о приятной тяжести его грабли на своем голом колене, вследствие этого что-нибудь когда-когда автор этих строк сие делала, то сразу теряла уток сюжета.

Показывали американскую комедию о двух окончательно не похожих дружище на друга копах, которых по ошибке приняли за преступников. Не то с намерением архи смешно, но я все равно смеялась. Сэм сунул ми в рот здоровущий килоом соленого попкорна, после до сейте поры один, и я, немного думая, прихватила его грабки зубами. Он посмотрел на меня и медленно покачал головой.

– Никто не увидит, – проглотив попкорн, прошептала я.

Он удивленно поднял брови:

– Я уже чрезвычайно стар для подобных забав.

Но когда моя особа заставила его обратиться передом ко мне и начала дать поцелуй в темноте, он уронил попкорн и принялся проглаживать меня по спине.

И тут зазвонил мои телефон. Сидевшие прежде нами в количестве двух куверта посетители возмущенно зашикали.

– Вы, двое, простите, пожалуйста! – С учетом того, что в зале нас общей сложности было четверо, я сочла своим долгом указывать домашние извинения к ним лично.

Я слезла с коленей Сэма и посмотрела на экран. Номер был незнакомым.

– Луиза? – услышала пишущий эти строки и только после поняла, кто это.

– Минуточку. – Состроив Сэму забавную рожицу, я вышла в фойе. – Извините, госпожа Трейнор. Мне пришлось… Вы меня слышите? Алло?

Фойе чисто вымерло; в огороженных шнурами зонах очереди не было, за прилавком робот для замороженных напитков холодно перемешивал цветные кубики льда.

– Ох, слава богу! Луиза, я хотела бы перемолвиться с Лили.

И я точно застыла с прижатым к уху телефоном.

– Простите?

– Я постоянно вспоминаю нашу встречу. И жалею, что все эдак обернулось. Мое поведение, вероятно, показалось… – Она замялась. – Как вы считаете, она может столковаться столкнуться со мной?

– Миссис Трейнор…

– Мне бы желательно ей однако объяснить. Последний годок или около того автор этих строк была одну крошку не в себе. Сидела на таблетках, от которых становилась крошечку заторможенной. И я таково растерялась, увидев вам на пороге своего дома, и, если бы честно, прежде не мудрствуя лукаво не поверила во всю эту историю. Она казалась таковский неправдоподобной. Но я… мы поговорила со Стивеном, и он всегда подтвердил, и вот мы сижу после этого целыми днями, пытаясь уложить в голове произошедшее, и думаю… У Уилла была дочь. У меня глотать внучка. Я постоянно твержу сии слова. Иногда ми кажется, что мне весь приснилось.

Выслушав ее ново путаную речь, я сказала:

– Я вас хоть куда понимаю. У меня также возникло такое чувство.

– Знаете, она не выходит у меня из головы. Мне очень-очень охота взять ее должным образом. Как вам кажется, она согласится до этого времени однажды со мной встретиться?

– Миссис Трейнор, она больше у меня не живет. Но да. Конечно, я ее об этом спрошу, – неуверенно взъерошив волосы, ответила я.


Оставшуюся доза киносеанса автор просидела как на иголках. В конце концов Сэм, требуется являться поняв, что я прямо смотрю на движущуюся картинку на экране, предложил ми уйти. Мы остановились рядышком его припаркованного мотоцикла, и я передала ему болтание с миссис Трейнор.

– Вот видишь? – обрадовался он, точно бы аз многогрешный сделала нечто героическое. – Ладно, поехали в Сент-Джонс-Вуд.


Сэм остался дожидаться меня на улице, а я подошла к дому и постучала в дверь, вовсе выставив будущий подбородок. Нет, на сей разок моя персона не позволю Тане Хотон-Миллер меня запугать. Я оглянулась на Сэма, и тот встряхивающе кивнул.

Дверь распахнулась. На пороге стояла Таня, в шоколадного цвета льняном форма и греческих сандалиях. Она оглядела меня с ног до головы, вовсе как в нашу первую встречу, будто устраивая своеобразную проверку моему гардеробу. (Что слегка действовало на нервы, поелику на мне был выше- ненаглядный в клетку саян из хлопка.) На губах Тани просто на долю секунды появилась слабая вино и тут же исчезла.

– Луиза.

– Простите, госпожа Хотон-Миллер, что нагрянула к вам без предупреждения.

– Что-то случилось?

Я растерянно заморгала:

– Ну, на самом деле да. – Я убрала упавшие на лицо волосы. – Мне звонила госпожа Трейнор, родительница Уилла. Простите за беспокойство, но она жаждет столкнуться с Лили, а Лили по неизвестной причине не берет трубку. Так что не могли бы ваш брат терроризнуть Лили ми позвонить? – (Таня бросила на меня удивительный мнение из-под отлично выщипанных бровей.) – А нельзя ли из первых рук безотлагательно покликать ее на пару слов?

В разговоре возникла длинная пауза.

– А с чего ваша милость взяли, что это ваш покорнейший слуга должна ее спрашивать?

Я сделала всеобъемлющий инспирация и начала говорить, политично подбирая слова:

– Понимаю, вы не любите взяв семь раз Трейнор, но сейчас, как мне кажется, это в интересах Лили. Не знаю, рассказывала ли вы Лили, но ее первая собрание с миссис Трейнор прошла не слишком гладко, и, как ми известно, госпожа Трейнор куда хочет проэксплуатировать другой шанс.

– Луиза, Лили может делать все, что пожелает. Я только не понимаю, с каких щей вам меня впутываете в эту историю.

Я изо всех сил старалась не сорваться:

– Э-э-э… Может, потому, что вы ее мать?

– С которой возлюбленная беспричинно и не удосужилась связаться. От нее сейчас более недели ни слуху ни духу.

Я оцепенела. Холодный страсть сковал мои внутренности.

– Повторите, что вы сказали?

– Лили. Не удосужилась. Со мной связаться. Я надеялась, что после нашего возвращения симпатия так-таки приедет поздороваться, но нет, это ниже ее достоинства. Думает только лишь о себе. Впрочем, как всегда. – Вытянув руку, Таня принялась проходить домашние безупречные ногти.

– Миссис Хотон-Миллер, я думала, Лили с вами.

– Что?

– Лили. Вернулась домой. Когда ваша сестра приехали из отпуска. Она покинула мою квартиру… десяток дней назад.

Глава 18

Мы стояли посредине безупречной кухни Тани Хотон-Миллер, я смотрела на ее сверкающую кофемашину со ста восьмью кнопками, которая стоила, возможно, больше, чем мой автомобиль, и в сотый присест рассказывала о событиях праздник злополучной ночи:

– Было недалеко половины двенадцатого. Я дала ей двадцатку на такси и попросила откинуть ключи. И естественно, решила, что она вернулась домой. – Меня подташнивало. Я прошлась повдоль барной стойки и обратно, возбужденно пытаясь понять, что к чему. – Да, я понимаю, мне следовало проверить. Но она большей частью приходила и уходила, в некоторых случаях ей заблагорассудится. И мы с ней… Одним словом, связи у нас были не то в надежде очень.

Сэм стоял неподалёку двери, задумчиво потирая лоб.

– Значит, ни одна из вас о ней ни ложки не слышала, так?

– Ну, я четверка или пять однажды посылала ей сообщения, – сказала я. – И решила, что она все еще на меня злится.

Таня хоть не предложила нам кофе. Она прошла к лестнице и посмотрела наверх, впоследствии бросила воззрение на часы, можно представить ожидая, когда-когда да мы вместе с тобой уйдем. Меньше итого возлюбленная была похожа на мать, точь в точь секунду отступать узнавшую, что ее клоп пропал. Я слышала, как наверху постоянно гудит пылесос.

– Миссис Хотон-Миллер, может, кто-нибудь покамест в доме примерно кое-что о ней знает? Кстати, а нельзя ли разобрать по вашему телефону, читала ли возлюбленная мои сообщения?

– Я вам говорила, – повернулась ко мне Таня, – я вам говорила, какая она. Но вы меня не слушали.

– Что ж, полагаю, мы… – начал Сэм.

Таня остановила его взмахом руки:

– И это еще не в первый раз. Нет! Она и раньше пропадала на несколько дней, хотя, по идее, должна была состоять в пансионе. Конечно, они тоже виноваты. Они были обязаны присматривать за ней днем и нощно. Но нам позвонили только лишь тогда, нет-нет да и симпатия исчезла на сорок восемь часов, и в тот в один из дней ты да я подключили полицию. Одна из девочек в ее дортуаре конкретно ее покрывала. И это раньше мой понимания, вследствие этого они в жизнь не не знают, кто присутствует и кто отсутствует, особенно когда сообразиться сумасшедшую плату за обучение. Фрэнсис инда был добро начать им иск. Чтобы уладить эту кашу, ему пришлось исключить каждогодний собрание директоров. Крайне неприятно.

Наверху несколько рухнуло, а потом послышался чей-то плач.

– Лена! Ради лишь святого, отведите их в парк! – крикнула Таня с порога кухни. – Вы ведь знаете, что она напивается. Балуется наркотиками. Она украла мои бриллиантовые серьги «Mappin and Webb». Она, естественно, не созналась, но это точно она. А они стоили все состояние. И я принципы не имею, что она с ними сделала. И еще цифровую камеру. – (Я вспомнила о своих пропавших драгоценностях, и у меня среди до сей времени перевернулось.) – Да-да. Всего сего не запрещается было ожидать. Я вас предупреждала. А теперь прошу меня извинить. Мне действительно должно устроиться разобраться с мальчиками. У них ноне бедственный день.

– Но, надеюсь, вы вызовите полицию, да? Ведь ей лишь шестнадцать, а она нетути приблизительно червон дней.

– Вряд ли полицию сие заинтересует. Они уже стократ с ней сталкивались. – Таня подняла выспрь искусный палец. – Исключена из двух школ за прогулы. Получила ограждение за хранение наркотика класса А. За пьянство и нарушение общественного порядка. За магазинные кражи. Как это говорят? На мою дочурка нет переводу сегодняшнее полицейское досье. Она постоянный ключ неприятностей. И хочу произнести со всей откровенностью, что даже разве урядник всерьёз ее найдет и привезет домой, то она, когда ей глядишь упряжь под хвост попадет, все равно смоется отсюда.

Мне вдруг следственно хоть в петлю полезай дышать, что ребра стянули проволокой. Куда могла удаться Лили? И связано ли сие с тем парнем, поджидавшим ее у моего дома? Или с теми ребятами из клуба, что тусовались с ней в ту пьяную ночь? И как я могла оказываться подобный беспечной?

– Но давайте хотя бы попробуем родить полицию. Она ведь нисколько юная.

– Нет! Я не хочу вставлять семо полицию. У Фрэнсиса безотлагательно ахти трудное эпоха на работе. Он пытается поберечь свое поле в совете директоров. И если всплывет, что его наименование упоминается в контексте полицейского расследования, это конец.

Сэм стиснул зубы:

– Миссис Хотон-Миллер, ваша донька в группе риска. Я уверен, что самое момент задействовать кого-нибудь еще.

– Если ваша сестра их вызовете, я повторю им термин в слово то, что только почто говорила вам.

– Миссис Хотон-Миллер…

– Сколько крата вас ее видели, мистер Филдинг? – Таня прислонилась задом к кухонной плите. – Вы что, знаете ее лучше, чем я? И это, наверное, вы ночь целиком не смыкали глаз, ожидая ее возвращения домой? Это вы потеряли сон? Объяснялись по поводу ее поведения с учителями и полицейскими? Извинялись прежде продавцами за украденные вещи? Покрывали долги по ее кредитной карточке?

– Трудные подростки чаще других попадают в беду.

– Моя дочь – с хорошими данными манипулятор. Она наверняка с кем-нибудь из своих друзей. Как всегда. И я могу гарантировать, что через день-два Лили несомненно объявится здесь, пьяная в хлам, среди ночи, или постучится в дверь Луизы вымолить денег, и тогда вам уже трудно пожалеете, что она нашлась. Но, так или иначе, черт-те где из нас впустит ее в дом, и она довольно выканючивать прощения, и каяться, и лить крокодиловы слезы, а уже при помощи порядочно дней возлюбленная притащит к себе свою кодлу и что-нибудь украдет. И так до бесконечности. – Таня тряхнула головой, откинув назад золотистые волосы, и вызывающе поглядела на Сэма. – Мистер Филдинг, я была вынуждена адресоваться к психологу, воеже перебороть хаос, что Лили внесла в мою жизнь. А мне и так экстремально тяжело побеждать с ее братьями и их… поведенческими проблемами. Но психотерапия помогает вы взять в толк одну аспидски важную вещь: в какой-то пора необходимо в первую кортеж окружить заботой о себе. Лили еще довольно взрослая, в надежде самой зачислять приобретать решения…

– Она еще ребенок, – возразила я.

– О да, все верно. Ребенок, которого ваша сестра посередь ночи выгнали из своего на хазе на улицу. – Таня Хотон-Миллер выдержала мои лицезрение с непоколебимым спокойствием человека, уверенного в собственной правоте. – Нельзя разрознивать всегда лишь на черное и белое. Как бы нам сего ни хотелось.

– Но вы, похоже, отрицание не обеспокоены? – Я гневно сверкнула на Таню глазами.

Но Таня Хотон-Миллер даже если бровью не повела:

– Если честно, то нет. Мне не привыкать.

Я попыталась несколько сказать, но она меня опередила:

– Луиза, у вас приметно страсть спасительницы, не так ли? Но моя старшуха не нуждается в том, с тем ее спасали. А если и так, то меня не может не смущать ваша биография.

Я задохнулась от возмущения, и Сэм торопко обнял меня за плечи. У меня сейчас вертелся на языке жестокий ответ, но Таня Хотон-Миллер успела оборотиться ко мне спиной.

– Ладно, – подтолкнул меня к двери Сэм. – Пойдем отсюда.


Несколько часов автор катались по Вест-Энду, циклично сбрасывая скорость, дай тебе приглядеться в лица шумных, неверно стоящих на ногах девиц и бездомных, кучкующихся под темными опорами моста. Мы заглядывали в ночные клубы, расспрашивая, не видел ли кто такой девочку с фотографии на моем мобильнике. Потом зашли в тот клуб, куда как Лили водила меня танцевать, а потом в парочку других – по словам Сэма, унывно известных как место тусовок малолетних любителей выпить. Мы проезжали мимо автобусных остановок, дешевых забегаловок с фастфудом, но чем длительнее длились наши поиски, тем яснее моя персона понимала, что отыскать Лили на суетливых улицах Центрального Лондона – палый номер. Она могла фигурировать идеже угодно. Мне везде мерещилось ее лицо. Я снова отправила ей сообщение, а потом покамест одно, где написала, что она немедленно ми нужна и мы ищем ее, а когда я добрались до моей квартиры, Сэм обзвонил изрядно больниц проверить, не поступала ли к ним такая пациентка.

Наконец наша сестра устроились на диване, поклевали какой-то еды, попили чая и остались отсиживать в гнетущем молчании.

– Я чувствую себя самым ужасным родителем на свете. А ведь моя персона ей ажно не мать.

Сэм наклонился рядышком ко мне:

– Ты не можешь себя винить.

– Нет, могу. Разве обычный особа ловок выгнать вон на ночь глядючи шестнадцатилетнего ребенка на улицу, не проверив, пупок развяжется симпатия пойдет?! – Я закрыла глаза. – Нет, я серьезно. Она может бытовать идеже угодно. Ведь ее шаблон тягача до оный поры не означает, мнимый с ней ни аза не случилось. Так? С ней может доводиться то, что бывает с малолетними бродяжками, которые без следа исчезают, а потом их истлевшие бренные останки находит кабысдох в ближайшем лесу.

– Луиза!

– Я проявила слабость. Не захотела ее понять. И не подумала о том, что она, в сущности, еще ребенок. Была ребенком. Господи, разве с ней что-нибудь случится, я себе в жизни сего не прощу! А там, на улице, какой-то горевой лицо не долго думая выгуливает собаку и понятия не имеет, что вот-вот увидит такое, что может разломать его жизнь…

– Луиза! – Сэм положил руку ми на колено. – Прекрати! Кончай свое рондо. Да, Таня Миллер была порядком раздражена, но тем не менее, возможно, она права, и Лили или покатится по наклонной плоскости, или позвонит в твою янус в три часа утра, и мы с тобой почувствуем себя круглыми дураками и обо всем забудем, но только до тех пор, сей поры совершенно не повторится сначала.

– Но почему симпатия не отвечает на звонки? Ведь симпатия как ни говорите должна понимать, что я волнуюсь.

– Может, она потому и не отвечает на звонки. – Сэм посмотрел на меня исподлобья. – Подростки любят драматизировать. Вполне возможно, ей даже по кайфу понудить тебя подергаться. Послушай, днесь наш брат сейчас сделали все, что могли. И… ми время идти. У меня раннее дежурство.

Он положил тарелки в раковину и прислонился к кухонному шкафу.

Я обратила на него будто в воду опущенный взгляд:

– Прости. Не самое веселое начинание для прочных отношений.

– Так ты считаешь, что нас с тобой связывают определенные отношения?

– Ну, я не совсем ведь имела в виду, – покраснела я.

– Да ладно тебе. Я шучу. – Он привлек меня к себе. – Я оценил твои активность утвердить меня, что я нужен тебе до невозможности для секса.

От него что-то около мирово пахло. И даже смрад анестетика ни в какой степени не мешал. Сэм поцеловал меня в макушку, и когда автор услышала, как за ним тихонько закрылась дверь, то уже, наверное, в сотый раз в год по обещанию задалась вопросом: где же во всяком случае Лили?


После его ухода ваш покорный слуга забралась на крышу. Я сидела в темноте, вдыхая фимиам жасмина, что Лили посадила кругом бака для воды, и осторожно провела рукой по крошечным лиловым головкам аубреции, свешивающейся чрез кромка керамических горшков. Я вглядывалась в сонные улицы и неожиданно поняла, что ноги беспричинно перестали дрожать. Я снова отправила извещение Лили, а затем стала настраивать себя к отходу ко сну, каждой клеточкой ощущая давящую тишину квартиры.

В тысячный крата ваш покорнейший слуга проверила телефон, потом, на всякий случай, имейл. Ничего. Хотя нет. Письмо от Натана.


Мои поздравления! Старик Гупник пока заутро сказал мне, что собирается предписать тебе работу! До встречи на Нью-Йорке, подруга!

Глава 19

Лили

Питер вновь ждет. Она смотрит из окна и видит его рядом машины. Он машет ей рукой и говорит:

– Ты мне должна.

Лили открывает расстояние и бросает мнение в сторону магазинчика напротив, где Самир выставляет на улице рядом дверей комод со свежими апельсинами.

– Отвяжись от меня, Питер.

Он делает недовольное лицо:

– Ты ведь понимаешь, что тебя ждет…

– Я рассчиталась с тобой сполна. Просто не тронь меня в покое, хорошо?

– Лили, беда с бухты-барахты с твоей стороны… – Он выразительно поднимает брови.

Он продолжает ждать, и Лили становится не по себе. Ведь поуже посредством полчасика должна вернуться Луиза. Питер, который-нибудь неустанно околачивается около дома, хоть умри в курсе. Но вот симпатия садится в машину и выруливает на главную дорогу, не удосужившись запустить поворотник.

Питер высовывает из окна автомобиля руку с зажатым в ней телефоном. Сообщение.


Лили, архи опрометчиво.


Раскрути бутылочку. На первый суждение весь невинная игра. Она и еще четверик девочки из пансиона получили санкция чебурахнуть в Лондон. Они украли губную помаду в «Бутс», купили суперкороткие юбочки в «Топ шоп» и бесплатно прошли в ночной клуб, оттого зачем были молоденькими и миленькими, а охранники на входе как правило не задают лишних вопросов, когда вы пятеро и вы молоденькие и миленькие, а там внутри, уже нагрузившись ромом и кока-колой, познакомились с Питером и его друзьями.

В результате в два часа ночи они оказались в чьей-то квартире на Мэрилебон-роуд. Она толком не помнила, как туда попала. Они, присев в кружок, курили и выпивали. Она отвечала «да» на все, что ей предлагали. Песня Рианны из стереосистемы. Синее кресло-мешок, пахнувшее освежителем воздуха. Николь блевала в ванной, идиотка. Лили потеряла подсчёт времени; 0:30, 0:17, 0:00… Затем один человек предложил потренькать в «Правду или риск».

Бутылочка раскрутилась, задев пепельницу, окурки и пепел оказались на ковре. Признание незнакомой девочки: в прошлом году на каникулах, временно ее бабулька спала рядышком на двуспальной кровати, она занималась сексом по телефону со своим бывшим парнем. Вся компания в одном строю ахнула в приступе притворного ужаса. Лили рассмеялась.

– Нет-нет, – сказал кто-то.

Питер не сводил с нее глаз. Сперва ей сие аж польстило. Он был самым симпатичным парнем из всех. Скорее, мужчиной. Когда симпатия смотрел на нее, она отвечала ему смелым взглядом. Она вовсе не собиралась походить другим девчонкам.

– Крути!

Она передернула плечами, при случае бутылочка указала на нее.

– Риск, – сказала она. – Риск – благородное дело.

– Лили отродясь не говорит «нет», – заявила Джемайма.

Оглядываясь назад, Лили вспомнила, что при этих словах Джемайма вроде бы значительно посмотрела на Питера.

– Ну ладно. Ты ведь в курсе, что это значит.

– Да неужели?

– Ой, это невозможно! – драматически всплеснула руками Пиппа.

– Ну тогда выбирай правду.

– Не-а. Ненавижу барабанить правду. – Подумаешь! Она знала, что парни стушуются. И поэтому даже если глазом не моргнула. – Ну и где? Здесь?

– Боже мой, Лили!

– Крути бутылочку! – приказал нераздельно из парней.

Она не видела причин, с тем нервничать. Она была чуть под кайфом, к тому же ей нравилось хранить невозмутимость, в то период как остальные девчонки квохчут, согласно правилам курицы, верещат и вообще ведут себя по-идиотски. Они такие фальшивые. Девчонки, которые могли выворачивать противника на хоккейной площадке, говорить о политике и о своей будущей карьере в области юриспруденции и морской биологии, в присутствии мальчиков неуклонно на глазах глупели, суетились и вели себя по-девчоночьи, непрерывно взбивали грива и подкрашивали губы, чисто по-хорошему лишали себя индивидуальности.

–  Питер

– Господи! Питер, дружище! Это ты.

Парни зычно улюлюкают, с тем утаить свое разочарование, а возможно, и облегчение, что сия габала их миновала. Питер, медлительно поднимающийся на ноги, его узкие кошачьи лупилки смотрят на нее сверху головы остальных. Судя по манере говорить, малолеток крутой. В отличие от других.

– Здесь?

Она передернула плечами:

– Мне без разницы.

– Тогда в соседней комнате. – Он показал на дверь спальни.

Осторожно переступив путем вытянутые шлепанцы подруг, под пьяные крики и свист симпатия направилась вослед за ним в спальню. Одна из девчонок схватила Лили за щиколотку, уговаривая одуматься, но она высвободилась. Она шла под прицелом чужих взглядов, несильно бравируя своей лихостью. Риск. Риск – благородное рукоделие .

Питер закрыл за собой дверь, и Лили осмотрелась по сторонам. Постель была смята, узорчатое одеяльце выглядело так, словно бы его не стирали годами, и от него пахнуло затхлостью. В углу лежала целый ряд грязного белья, недалече кровати виднелась переполненная пепельница. В комнате царила тишина, голоса за дверью на время стихли.

Она вздернула подбородок. Откинула отдавать растительность и спросила:

– Ты действительно сего хочешь?

Он улыбнулся ленивой, насмешливой улыбкой:

– Я не сомневался, что в последний миг твоя милость пойдешь на попятную.

– С чего твоя милость взял, что я пошла на попятную?

Но ей бесконечно не хотелось сего делать. Его лицо ранее не казалось ей таким красивым. Она видела лишь только ледяной отсвет гляделки верно жесткий кривизна губ. Он демонстративно взялся за молнию на джинсах.

С минуту они стояли молча.

– Не хочешь, не надо. Мы просто выйдем с сего места и скажем, что ты сдрейфила.

– Я не говорила, что отказываюсь.

– Тогда автор этих строк не понимаю, о чем речь.

Она вдруг перестала соображать. Голова основы втихомолку гудеть.

Лили поуже успела сто однажды пожалеть, что вообще семо пришла.

Он театрально зевнул:

– Лили, ты меня утомляешь.

Яростный бряканье в дверь. Голос Джемаймы:

– Лили, ты вовсе не обязана сие делать. Давай. Мы можем непосредственно теперь направиться домой.

Он смотрел на нее в упор.

– Лили, ты вовсе не обязана сие делать, – передразнил некто Джемайму.

Лили стояла молча, нервно соображая. Ну что стрела-змея такого страшного может случиться – в худшем случае двум минуты? Две минуты, вычеркнутые из жизни. Нет, она не струсит. Она ему снова покажет. Она им во всех отношениях снова покажет.

Он непринужденно держит в руке бутылку вискарь «Джек Дэниелс». Она берет бутылку, открывает и отхлебывает, не сводя с него глаз. Затем возвращает бутылку и тянется к поясу его джинсов.


Фото на память, а то не поверят .

Она слышит щенячий издевающийся звук чрез гул в ушах, через мука в затылке, поелику некто крепко-накрепко схватил ее за волосы. Но все, подкидыш ушел. Похоже, безошибочно ушел.

Она поднимает голову и слышит плевок в лицо камеры мобильного телефона.


Пара сережек. Пятьдесят фунтов наличными. Сотня фунтов. Его аппетиты растут. Он отправляет ей сообщения.


Интересно, а что будет, кабы ваш покорный слуга размещу сие в «Фейсбуке»?


Когда симпатия видит фотографию, ей хочется плакать. Он посылает ей фотоснимок вновь и снова: ее лицо, налитые кровью зенки с размазанной окрест тушью. Эта штука у нее во рту. Когда Лиза дома, нужно скрывать радиотелефон под диванную подушку. Телефон стал радиоактивной, токсичной вещью, которую необходимо удерживать под рукой.


Интересно, а что подумают твои друзья?


После сего случая девочки перестали с ней разговаривать. Они были в курсе произошедшего, поскольку, нет-нет да и Лили присоединилась к остальным гостям, Питер продемонстрировал фотографию всей честной компании. Он еще долготно без особой надобности ненатурально поправлял молнию на джинсах. Она сделала вид, предлогом ей наплевать. Девочки уставились на фото, потом – в ужасе на нее и поспешно отвернулись, и по их глазам симпатия враз поняла, что их рассказы о минетах и сексе с таинственными партнерами не более нежели вымысел. Они были во всех отношениях фальшивыми. И врали обо всем.

Никто не считал ее храброй. Никто не восхищался тем, что она не струсила. Она была попросту Лили, потаскуха, женщина с членом во рту. И при одной мысли об этом потроха точь в точь завязывались узлом. Она хлебнула покамест хайбол и мысленно послала всех к черту.


Встречаемся в «Макдоналдсе» на Тоттенхэм-Корт-роуд.


Мама сменила замки от входной двери. Лили хлеще не могла завладевать деньжата из маминого кошелька. И они заблокировали ход к сберегательному счету.


У меня лишше нисколько нет.

Ты что, отнюдь за дурака меня держишь, напитки богатенькая девочка?


Маме в жизнь не в особицу не нравились те серьги «Mappin and Webb». Лили надеялась, что та хоть не заметит их пропажи. Конечно, матерь сделала умильное лицо, если Тупой Урод Фрэнсис преподнес ей в подарок серьги, но после симпатия пробурчала, что не понимает, дьявол было делать закупки ей бриллианты в форме сердца, при случае весь знают, как это безвкусно, да и вообще, ей гораздо чище идут серьги в виде подвесок.

Питер посмотрел на переливающиеся камни так, можно подумать Лили предложила ему мелочь, что обычно дают на сдачу, и небрежно сунул серьги в карман. Он ел бигмак, и у него остался майонез в уголке рта. Всякий раз, как она видела Питера, ее начинало тошнить.

– Может, пойдем встретимся с моими приятелями?

– Нет.

– А как насчет того, дабы выпить?

Она покачала головой:

– Ну все. Это последнее. Серьги стоят порядком тысяч.

Он скорчил недовольную рожу:

– Следующий однова принесешь наличку. Реальную наличку. Лили, я знаю, где ты живешь. И знаю, что у тебя симпатия есть.

Ей казалось, что она отроду не избавится от него. Он слал ей эсэмэски в неурочное время, лишая ее сна. И ту фотку, снова-здорово и снова. Негатив фотографии сейчас въелся в сетчатку глаза. Она бросила школу. Начала пить с первыми встречными и шляться по клубам, вдобавок спервоначалу без особого желания. Все, что угодно, лишь бы не оставаться с глазу на глаз со своими мыслями и не слышать молчаливый побудка телефона. Она переехала туда, где он, по идее, не должен был ее найти, но он все есть ее и часами сидел в машине рядом с домом Луизы, посылая тем самым молчаливое сообщение. Лили ажно основные принципы размышлять о том, с намерением заявить Луизе. Но что могла произвести Луиза? Ведь Луизка хозяйка по себе была воронкой несчастий. Поэтому Лили открывала и тут же закрывала рот, когда-никогда Лиза начинала намереваться встречь с бабушкой или интересоваться, что Лили ела на завтрак. Что ж, уделывать нечего, придется один раз узнавать самой.

Иногда Лили лежала без сна и гадала, что было бы, если бы батюшка остался жив. Она могла несомненно увидеть себя его образ. Папа бы во что-то бы так ни стало схватил Питера за шкирку и велел даже если вблизи не подходить к его маленькой девочке. А затем папа бы обнял ее и сказал, что все короче хорошо, что она в безопасности.

Но только вряд ли гора стал бы совершенно сие делать. Потому в чем дело? дьявол был озлобленным квадриплегиком, которому инда не хотелось жить. Увидев те фотки, он бы кровь из зубов содрогнулся и сказал, что она ему хлеще не дочь.

Но она не могла его за это винить. Скорее всего, она поступила бы определённо так же.

Когда в последний крат возлюбленная нисколько не принесла Питеру, он принялся гомозить на нее торчмя посредине Карнаби-стрит, обзывая ее никудышной, шлюхой, тупой маленькой потаскушкой. Он между тем остановил свою машину поблизости с ней, а она уж выпила двуха двойных виски, так как боялась с ним встречаться, а когда спирт принялся на нее реветь и говорить, что она до сей времени врет, трудно заплакала:

– Луиза меня вышвырнула. Мама меня вышвырнула. У меня околесица полноте!

Мимо, отводя глаза, быстро проходили люди. Никто не остановился. Никто ни ложки не сказал, потому в том, что парень орет на пьяную девицу в Сохо в пятницу вечером, не было ни ложки необычного. Питер выругался и решительно повернулся к ней спиной, кажется и впрямь собирался уйти, но она знала, что об этом допускается было лишь только мечтать. А затем большая черная устройство затормозила непосредственно посредь проезжей части и резко развернулась, ослепив их белыми огнями. С тихим жужжанием опустилось смальта со стороны водителя.

– Лили?

Она узнала его токмо сквозь пару секунд. Мистер Гарсайд. Он был один раз связан по бизнесу с ее отчимом. Его начальник? Партнер? Он перевел взор с нее на Питера:

– У тебя постоянно в порядке?

Она покосилась на Питера и осторожно кивнула.

Мистер Гарсайд ей не поверил. Она сразу поняла. Он припарковался у тротуара, пизда машиной Питера, и направился к ней, всё из себя подобный представительный, в темном костюме. Его окружала биополе властности и непрошибаемой уверенности. Лили против всякого чаяния вспомнила, как мама один раз говорила, мнимый у него убирать являющийся личной собственностью вертолет.

– Лили, как насчет того, в надежде доставить тебя домой?

Питер посмотрел на нее и приподнял руку, в которой держал телефон, положительно на дюйм. Чтобы симпатия знала.

И тогда симпатия открыла рот, и все, что она бездна дней держала в себе, вырвалось наружу.

– У него в телефоне моя нехорошая фотография, и он угрожает представить ее моим знакомым, и он требует денег, а у меня нисколько не осталось. Я отдала ему все, что могла, и у меня впрямь ни аза не осталось. Помогите мне, пожалуйста!

У Питера ставни полезли на лоб. Такого возлюбленный откровенно не ожидал. Но Лили сие не волновало. Она была на грани отчаяния и очень устала, ей больше не хотелось говорить текущий грузы в одиночку.

Мистер Гарсайд окинул Питера пристальным взглядом. Питер выпрямился и напряг плечи, кажется прикидывая, как бы поворачивайся свалить отсюда.

– Это правда? – спросил мистер Гарсайд.

– Иметь в телефоне фотки знакомых девиц вовсе не преступление, – ухмыльнулся Питер. Жалкая бравада.

– И я сие прекрасненько знаю. Но вымогать таким образом деньги – самое сегодняшний день преступление. – Мистер Гарсайд говорил спокойным тоном, не повышая голоса, кажется взвешивать непристойные фотографии среди толпы на улице было для него в порядке вещей. Он сунул руку во внутренний карман. – Итак, насколько потребно заплатить, с намерением твоя милость исчез?

– Что?

– Твой телефон. Сколько твоя милость за него хочешь?

У Лили перехватило дыхание. Она растерянно переводила зырк с одного на другого. Питер озадаченно уставился на мистера Гарсайда.

– Я предлагаю выложить чистяком за твой телефон. При условии, что существует единственная двойник фотографии. Так?

– Мой телефон не продается.

– Тогда, ранний человек, обязан предостеречь тебя, что я собираюсь воззвать в полицию и установить твою особа по данным о регистрации твоего автомобиля. А у меня ахти счета друзей в полиции. Весьма… высокопоставленных друзей. – Он улыбался, но его вино вовсе не походила на улыбку.

А из ресторана в противовес со смехом высыпала веселая компания. Питер посмотрел на Лили, в рассуждении сего на мистера Гарсайда. И упрямо выставил поначалу подбородок:

– Пять штук.

Мистер Гарсайд, что заново полез во внутренний карман, улыбнулся и покачал головой:

– Я так не думаю. – Он вытащил кошелек и отсчитал пачку банкнот. – По-моему, сего паче нежели достаточно. Похоже, ты уже сторицей получил свое вознаграждение. А теперь телефон, пожалуйста.

Питера личиной загипнотизировали. После секундного колебания спирт вручил мистеру Гарсайду телефон. Вот так просто. Проверив, на месте ли сим-карта, мистер Гарсайд сунул телефон с гербом в карман и открыл для Лили дверка автомобиля.

– Лили, полагаю, тебе эпоха от сего места уезжать.

Она послушно залезла в середину и услышала крепкий оскорбление закрывшейся двери. И вот они еще рванули с места, оставив оцепеневшего Питера позади. Похоже, Питер, как и Лили, так и не смог до конца поверить, что это не сон. Лили уставилась в зеркало заднего вида, наблюдая за тем, как фигура Питера становится целое слабее и меньше.

– Ты в порядке? – не глядя на нее, поинтересовался мистер Гарсайд.

– И это… все?

Покосившись на Лили, мистер Гарсайд опять-таки посмотрел на дорогу:

– Полагаю, что да.

Она не могла поверить. Она не могла поверить, что опасность, нависавшая над ней столько недель, могла существовать устранена видишь таково просто. Она повернулась к нему, неожиданно почувствовав беспокойство:

– Я вас весть прошу, всего не говорите маме с Фрэнсисом.

Он слегка нахмурился, задумавшись:

– Ну, если твоя милость в такой мере хочешь…

Она облегченно вздохнула. И тихо сказала:

– Спасибо большое.

Он погладил ее по коленке:

– Опасный парень. Лили, ты бы во всяком случае а именно поаккуратнее выбирала себя друзей.

И, не дав ей опомниться, опять-таки положил руку на рычаг переключения передач.


Он даже глазом не моргнул, в отдельных случаях возлюбленная сказала ему, что ей некуда идти. Он привез ее в отель в районе Бейсуотер и спокойно переговорил с администратором, кой вручил ей родничок от номера. У нее ровно песчаник с души свалился, когда-когда мистер Гарсайд не стал рекомендовать ей стать у него дома. Ей не хотелось никому нуль объяснять.

– Я заеду за тобой завтра, нет-нет да и твоя милость протрезвеешь, – произнес он, пряча шмука в карман пиджака.

Она с трудом дотащилась до номера 011, не раздеваясь, повалилась на кровать и проспала четырнадцать часов подряд.


Он позвонил сказать, что встретится с ней за завтраком. Она приняла душ, достала из рюкзака какие-то одежда и даже прошлась по ним утюгом, воеже смотреть крошечку сильнее презентабельно. Правда, разглаживать симпатия не умела; такую работу денно и нощно выполняла Лена.

Когда симпатия спустилась в ресторан, мистер Гарсайд ранее сидел за столиком с недопитой чашкой кофейло-помойло и читал газету. Он выглядел старше, чем она думала: редеющие вихры на макушке, дрябловатая шея. В последний единожды симпатия видела его на корпоративном мероприятии на скачках, где Фрэнсис перебрал со спиртным и ее мамулечка злобно шипела на него всяк раз, рано или поздно поблизости ни души не было, что не ускользнуло от внимания мистера Гарсайда, некоторый многозначительно посмотрел на Лили, точно бы желая сказать: «Ох уж ми сии родители!»

Она села в противовес него, и он махом опустил газету:

– М-да. Ну и как мы настоящее себя чувствуем?

Ей было сильно неловко, словно бы прошлой в ночное время симпатия вела себя через силу медянка театрально. Устроила бессчетно шума из ничего.

– Намного лучше, спасибо.

– Хорошо спала?

– Очень хорошо, спасибо.

С минуту спирт зорко разглядывал ее, сдвинув на нос очки.

– Надо же, как официально!

Она улыбнулась. Она понятия не имела, что ей делать. Слишком быстро чудеса да и только было угадать вдвоем с коллегой отчима. Официантка предложила ей кофе, и Лили не стала отказываться. Она покосилась на стойку со шведским столом для завтрака. Интересно, а за это необходимо платить? Мистер Гарсайд, похоже, догадался, что ей не по себе.

– Пожалуй, тебе не мешало бы капельку подкрепиться. Не волнуйся. Все оплачено.

И снова уткнулся в газету.

Лили мучил вопрос, расскажет ли дьявол родителям. А еще – что он нашел с телефоном Питера. Ей хотелось верить, что мистер Гарсайд остановил свою большую черную машину на набережной Темзы, открыл расстояние и швырнул автомат в темные бурные воды. Ее самым большим желанием было сроду в большинстве случаев не видеть ведь самое фото. Она поднялась и взяла со стойки круассан и фрукты. Она вдруг почувствовала, что просто умирает с голоду.

Пока возлюбленная ела, он читал газету. И ей из чего явствует любопытно, как они выглядят со стороны. Наверное, как самые обычные батя с дочкой. Интересно, а у него вкушать дети?

– А вам или не надо существовать на службе?

Он улыбнулся, официантка налила ему до сей времени кофе.

– Я сказал им, что у меня важная встреча, – произнес он, отложив в сторону газету.

Она смущенно поерзала на стуле:

– Мне надо отрыть какую-нибудь работу.

– Работу… Ну-с, и какую именно?

– Не знаю. Я типа завалила экзамены.

– А что думают по этому поводу твои родители?

– Они не… Я не могу… В данный пора они мной не слишком довольны. Я живу у подруги.

– А ты не можешь тама вернуться?

– Не сейчас. Моя подруга также в данный минута мной не слишком довольна.

– Ох, Лили, – вздохнул он.

Мистер Гарсайд уставился в окно, воочью нечто прикидывая в уме, а там бросил суждение на свои шикарные часы. Еще немного подумав, позвонил в офис и сообщил кому-то, что задерживается на встрече.

Она ждала, что будет дальше.

– Ты закончила? – Он положил газету в портфель и поднялся с места. – Тогда пойдем и составим план.


Она не ожидала, что он зайдет к ней в номер, ей было неспособно за царивший немного погодя бардак: мокрые полотенца на полу, отстойная дневная вручение на экране орущего телика. Она поспешно убрала что-то в ванную, остальное засунула в рюкзак. Он притворился, личиной ни аза не заметил. Просто стоял, устремив ослабленный воззрение в окно, а когда возлюбленная к концу села на стул, повернулся к ней с таким видом, можно подумать всего лишь неотложно разглядел целла номера.

– Очень недурственный отель, – сказал он. – Я обычно останавливался здесь, в отдельных случаях у меня не было сил вернуться в Винчестер.

– Это там, где вы живете?

– Это там, где живет моя жена. Да. Мои дети сейчас давным-давно выросли.

Он поставил должность министра на пол и присел на краешек кровати.

Лили торопко вскочила и взяла с прикроватного столика поминальник для гостей отеля, на случай кабы придется в некоторой степени записывать. Звякнул ее мобильник, она взглянула на экран.


Лили, позвони мне. Просто позвони. Целую, Луиза.


Поспешно сунув радиотелефон в задний карман, Лили заново села и приготовилась писать.

– Ну и что вас думаете по поводу того, что я вы сказала?

– Я думаю, Лили, что ты оказалась в весьма щекотливой ситуации. Откровенно говоря, ты еще чрезвычайно молода, с намерением работать. Сомневаюсь, что кто-нибудь захочет тебя нанять.

– Но я благоприятный работник. Добросовестный. Я могу глядеть за садом.

– Ухаживать за садом! Отлично, возможно, тебе удастся поместиться садовницей. Но позволит ли подобная вещь прокормиться – это уже непохожий вопрос. У тебя имеются рекомендации? Ты когда-нибудь работала на каникулах?

– Нет. Родители спокон века выдавали ми стоит денег на карманные расходы.

– Мм… – Он побарабанил рукой по колену. – Насколько ваш покорнейший слуга понимаю, у тебя непростые связи с отцом, да?

– Фрэнсис ми не родной отец.

– Я в курсе. И мне в свой черед известно, что несколько недель вспять твоя милость ушла из дома. Крайне прискорбная ситуация. Крайне прискорбная. Тебе, должен быть, архи одиноко.

У нее негаданность запершило в горле, и на секунду ей показалось, мнимый мистер Гарсайд полез в карман пиджака за носовым платком, но это оказался не платок, а телефон. Телефон Питера. Мистер Гарсайд постучал по нему раз, дальше вновь раз, киноискусство загорелся, она увидела свое фото. И сердце моментально можно представить остановилось.

Он щелкнул по телефону, увеличив изображение. Ее щеки залились краской. Он смотрел на фотографию, казалось, целую вечность.

– А ты поистине была аспидски бяка девочкой, так-таки так?

Лили импульсивно сжала рукой бок покрывала. С пылающим анфас возлюбленная подняла голову и посмотрела на мистера Гарсайда. Он не сводил зенки с фотографии.

– Очень возмутительный девочкой. – Наконец симпатия перевел на нее похотливый взгляд, его голос звучал вкрадчиво. – Пожалуй, в первую хвост нам надлежит сформироваться с тем, как ты будешь расплачиваться со мной за телефон и номер в отеле.

– Но… – начала она. – Вы не говорили…

– Ой, да складно тебе, Лили! Такая прожженная девица, как ты, не может не знать, что в нашей жизни ничто не дается даром. – Он снова посмотрел на изображение на экране. – Похоже, тебе сие не впервой… Ты определенно искусник своего дела. – (Лили почувствовала, как завтрак подкатил к горлу.) – Видишь ли, я могу присутствовать тебе беда полезен. Приютить тебя, временно твоя милость не встанешь на ноги, помочь свершить поступок в высоту по карьерной лестнице. А взамен попрошу не так уже и много. Quid pro quo [23]  – ты ведь знаешь сие выражение? Вас в школе несомненно учили латыни, да?

Она резко поднялась с места, потянувшись за рюкзаком. Но мистер Гарсайд схватил ее за руку. И медленно убрал светофон в карман.

– Лили, выкладывай не будем горячиться. Мы же не хотим, с тем эту маленькую фотографию увидели твои родители, да? Одному Богу известно, что они могут о тебе подумать. – Он небрежно похлопал по покрывалу недалеко с собой. – На твоем месте я бы путем обдумал соседний шаг. Ну вот. Почему бы нам не…

Лили отчетливо вскинула руку, освободившись от его липких пальцев. Она распахнула проем номера, выскочила открыто и, размахивая рюкзаком, стремглав помчалась по коридору.


В Лондоне пусть даже в предрассветные час хорошенько кипит жизнь. Она видела автомобили, с нетерпением поджимающие на дороге ночные автобусы, такси, петляющие в потоке транспорта, мужчин в деловых костюмах, возвращающихся на хазу или продолжающих сидеть, не обращая внимания на молчаливых уборщиков, в кабинетах наглядно освещенных офисных высоток. Она шла с опущенной головой, волоком за собой рюкзак, от времени до времени забегая поесть в ночные заведения быстрого питания, где низко надвигала на лоб башлык и делала вид, якобы читает газету, потому как знала, что всегда найдутся желающие садиться за ее мензула и завязать разговор. Брось, крошка, я только пытаюсь являться дружелюбным .

И все сие период симпатия прокручивала в голове утренние события. Что не так в ее поведении? Что за флюиды от нее исходят? И что в ней очищать такого особенного, почему совершенно принимают ее за шлюху? Мистер Гарсайд назвал ее прожженной девицей, от этих несправедливых слов невозможно желательно плакать. Она словно съежилась, маньячка ненавистью к нему. Одержимая ненавистью к себе.

Воспользовавшись своей ученической карточкой, она ездила на поездах подземка до тех пор, все еще обстановка подземки не сделалась ультра- пьяной и лихорадочно нездоровой. Тогда симпатия решила, что наверху короче чуточку безопаснее. Остальное миг симпатия шла пешком – по мерцающей неоновыми огнями Пикадилли, повдоль покрытой свинцовой пылью Мэрилебон-роуд, мимо вибрирующих ночных баров Камдена, – широким шагом, с целеустремленным видом, серия врастяжку хождение только лишь тогда, при случае шлепанцы начинали быть прикованным ко постели от безжалостных лондонских тротуаров.

Когда возлюбленная кардинально выбилась из сил, пришлось поклониться об одолжении. Она переночевала у своей подруги Нины, но Нина задавала усердствовать бессчётно вопросов, и было целиком и полностью невмочь слышать, как та мажорно болтает внизу с родителями, в то эпоха как Лили, самая незамужняя девоха на всем белом свете, в это эпоха отмокает в ванне, воеже отбояриться от въевшейся в волосы грязи. Лили ушла махом за завтрака, несмотря на то Нинина мама, обратив на нее душевный исходный взор, уважительно предложила остаться уже на одну ночь. Две ночи симпатия провела на диване у девушки, с которой в свое минута познакомилась в клубе, но та делила квартиру с тремя мужчинами, и Лили не могла попустить себя расслабать и нормально заснуть, а потому сидела, целиком одетая, обняв себя за коленки, и до зари смотрела задница с выключенным звуком. Еще одну Никта возлюбленная провела в хостеле Армии спасения, слушая, как за перегородкой переругиваются двум девицы, и крепко сдавливая под одеялом рюкзак. В хостеле сказали, что можно провести душ, но ей не хотелось отправляться ранец без присмотра в шкафчике. Она поела бесплатного супа и ушла. Но в основном симпатия просто-напросто бродила, тратя при этом последние гроши на дешевый кофеек и макмаффины с яйцом. Она утомилась и оголодала настолько, что ей стало быть бедственно мараковать и быстро реагировать, нет-нет да и мужской пол из подворотни отпускали в ее адресок скабрезные словечки, а персонал кафе-бар просил не засиживаться за чашкой чая: в виде хорошего понемножку, юная леди, посидели и будет.

И все сие срок возлюбленная ломала голову над тем, что говорят ее кони и что скажет им мистер Гарсайд касаясь пирушка фотографии. Она буквально видела потрясенное образина матери и то, как Фрэнсис неспешно качает головой, чисто ни ложки другого от Лили и не мог ожидать.

Она была таковой идиоткой.

Ей следовало надыбить телефон.

Ей следовало победить его ногой.

А заодно и мистера Гарсайда.

Ей не следовало выходить на дурацкую квартиру того парня, и вести себя как форменная дура, и ломать свою дурацкую жизнь. На этом самом месте симпатия как правило начинала плакать, и натягивать убор как можно внизу на лоб, и…

Глава 20

– Она – что? – В молчании обращение Трейнор слышалось подозрение и, как будто (хотя, наверное, в последнее промежуток времени пишущий эти строки стала чересчур мнительной), осуждение, ибо ваш покорный слуга в очередной однажды не смогла не утратить то, что ей дорого. – А вы пробовали звонить?

– Она не отвечает на звонки.

– И она хоть не пыталась объединиться с родителями?

Я закрыла глаза. Я до смерти боялась сего разговора.

– Она проделывала такое и раньше. Миссис Хотон-Миллер уверена, что Лили объявится с минуту на минуту.

Миссис Трейнор переварила полученную информацию:

– Но вы – нет.

– Миссис Трейнор, тут явно как бы не так. Конечно, я не ее мать, и все же… – основные положения пишущий эти строки и внезапно осеклась. – Но, так или иначе, воспрещено корпеть сложа руки. Поэтому ваш покорнейший слуга собираюсь покамест крат вышарить улицы, с намерением найти ее. Я только хотела сделать вам в известность о том, что происходит.

Она молчала не меньше минуты. А когда вводные положения говорить, ее голос звучал сдержанно, но в нем слышалась непривычная решительность:

– Луиза, вас не затруднит, в навечерие нежели ваша сестра уйдете, предоставить ми стриптиз телефона обращение Хотон-Миллер?


Я позвонила сказать, что заболела, походя отметив, что холодное «понимаю» Ричарда Персиваля прозвучало куда как сильнее зловеще, чем его обычные бурные возражения. Я распечатала фотографии: фотография Лили из «Фейсбука» и наше селфи, которое симпатия сделала, когда-никогда да мы со тобой возвращались из клуба. Все утро автор этих строк колесила по центру Лондона. Я оставляла машину у тротуара с включенной аварийкой, а сама тем временем заглядывала в пабы, заведения быстрого питания, ночные клубы, где уборщики, трудившиеся в прокуренном полумраке, встречали меня подозрительными взглядами.

–  Вы, случайно, не видели эту девочку?

– А кто ею интересуется?

– Так вы ее видели?

– Вы что, из полиции? Мне не нужны неприятности.

Некоторые пусть даже находили извращенное утешение в том, в надежде потребно мной поиздеваться. Ой, та самая девочка! Каштановые волосы? Ну да, как бишь ее звали?.. Не-а. Никогда такую не видел . Похоже, ее вообще последняя чулочная игла в колеснице отроду не видел. И чем длиннее продолжались мои поиски, тем более безнадежной начинала из себя моя затея. Где, как не в Лондоне, лучше лишь раствориться? Кишащая людьми столица. Здесь позволительно вместиться в миллион дверей или смешаться с бесконечной толпой. Я задирала голову, смотря на высотные дома, и думала, что, присутствовать может, то-то и есть без дальних разговоров возлюбленная лежит в своей пижаме на чьем-то диване. Лили с легкостью баламут рука и не стеснялась молить одолжения, так что безотлагательно возлюбленная могла являться с кем угодно.

И все же.

Я сама внятно не понимала, что мною движет. Возможно, фригидная камни вопиют при мысли о халатном отношении Тани Хотон-Миллер к своим родительским обязанностям, возможно, наитие вины, что я не сумела совершить того, что, к моему крайнему неудовольствию, твердо не желала совершать Таня Хотон-Миллер. Возможно, причинность была в том, что я на собственной шкуре испытала, в какой степени уязвимой может фигурировать юная девушка.

Однако, живей всего, мной двигала увлечение к Уиллу. Итак, я шла пешком, и ехала на машине, и задавала вопросы, и вела с ним беспрерывный мыслительный диалог, а мое окорок тем временем начинало болеть, и я, сидя в машине, давала себя передышку, и жевала черствые сэндвичи, и поглощала бесчисленные шоколадки, и пригоршнями глотала болеутоляющие, так чтобы хватило сил топать дальше.

Уилл, гораздо возлюбленная могла деться?

Что бы твоя милость есть на моем месте?

И как всегда: Прости. Я тебя подвела .


Я отправила Сэму сообщение.


Есть новости?


Сейчас, когда-когда мои мысли были неусыпно обращены к Уиллу, я не решалась напрямую болтать с Сэмом, считая себя в некотором роде предательницей. Хотя и сама хорошенечко не знала, кого не который иное в конце концов предаю.


Нет. Я обзвонил постоянно службы экстренной медицинской помощи Лондона. А что слышно у тебя?

Немного устала.

Бедро?

Ничего такого, что такое? не велено было бы сторнировать парочкой таблеток «Нурофена».

Заехать к тебе по прошествии дежурства?

Думаю, мне стоит продлить поиски.

Только не ходи туда, куда как моя персона и сам не стал бы соваться. Чмоки.

Очень смешно. Чмоки-чмоки-чмоки.


– А ты искала в больницах?

Это звонила из колледжа моя сестра; у нее был пятнадцатиминутный остановка посреди лекцией на тему «Изменения в политике пополнения доходных статей бюджета» и лекцией «НДС: европейская перспектива».

– Сэм говорит, что в больницы при медицинских институтах ни один человек с такой фамилией не поступал. Он задействовал на ее поиски кучу людей. – Во время разговора моя персона непрерывно оглядывалась, ровно надеясь в глубине души, что Лили оглянуться никак не успеешь выйдет из толпы ми навстречу.

– Как долго твоя милость ее сделано ищешь?

– Несколько дней. – Я не стала высказываться Трине, что мне хоть раз хорошенечко поспать. – Ну, я… э-э-э… отпросилась с работы.

– Так я и знала! Я знала, что из-за нее твоя милость влипнешь в неприятности. А начальник тебя флегматически отпустил? Кстати, что слышно про твоей новой работы? Той, что в Нью-Йорке. Ты прошла интервью? Только, за бога, не вздумай сказать, что забыла.

Я не сразу сообразила, о чем сие симпатия говорит.

– Ах, ты об этом. Да. Меня взяли.

– Тебя – что?

– Натан сказал, что они может статься одобрили мою кандидатуру.

Вестминстер еще наводнили туристы, которые толклись рядком стоек с безвкусным барахлом, украшенным английским государственным флагом. Все мобильники и дорогие камеры были нацелены на окутанный маревом Вестминстерский дворец. Увидев идущего ко мне дорожного инспектора, я, грешным делом, подумала, что ненароком нарушила какой-то антитеррористический закон, задерживающий тогда парковаться, и поспешно показала рукой, что уже уезжаю.

Пауза в разговоре с сестрой затянулась. Наконец Трина нарушила молчание:

– Погоди-ка… Ты же не хочешь сказать, что ты…

– Трин, мне сейчас не до этого. Лили пропала. И я должна ее найти.

– Луиза? Послушай меня. Ты должна податься на эту работу.

– Что?

– Такой контршансы выпадает токмо в один из дней в жизни. Лично автор отдала бы постоянно на свете за возможность извлечь гарантированную работу в Нью-Йорке… И жилье. А ты до этих пор имеешь грубость заявлять, что тебе немедленно не до этого!

– Все не так просто.

Дорожный сюрвайер направлялся определительно ко мне.

– Господи бог мой! В том-то и дело. Именно сие пишущий эти строки и пытаюсь тебе втолковать. Каждый раз, как у тебя появляется выполнимость развиваться дальше, ты даешь фоновый шаг и отказываешься от своего будущего. Словно… можно представить на самом деле тебе суммарно сносно не нужно.

– Трин, Лили пропала.

– Шестнадцатилетняя девица, которую твоя милость кой-как знаешь, с полным набором родителей, а также бабушек и дедушек, свалила на пару дней, что, кстати, уже делала многократно и что куда классически для подростков. А ты поуже готова по поводу какой-то сикильдявки выкинуть самый исполинский шанс, некоторый тебе в некоторых случаях либо выпадал? Блин! Признайся, тебе прямо нежелание никуда ехать. Ведь так?

– На что, нечистый дух возьми, ты намекаешь?

– А на то, что тебе незначительно попроще обращаться за свою тупую работу и при этом неустанно ныть. Тебе с огромной форой уймись трудиться на попе ровно, и ничем не рисковать, и думать, как бы от тебя, бедняжки, ровным числом синь порох не зависит.

– Но я не могу вишь беспричинно взять хоть и все бросить, не выяснив, что с Лили.

– Лу, ты в ответе за свою судьбу. И тем не менее тебя неумолчно выбивают из колеи события, которые твоя милость не в состоянии контролировать. Так в чем, собственно, дело? В чувстве вины? Ты что, до сих пор считаешь себя прежде Уиллом в долгу? Ты что, наложила на себя епитимью? И теперь готова поступиться собственной жизнью, так как не смогла спасти его?

– Ты не понимаешь…

– Нет. Я все любо-дорого понимаю. Я понимаю тебя лучше, чем ты сама. Ты не несешь ответственности за его дочь. Ты меня слышишь? Ее дела тебя никаким бочком не касаются. И если твоя милость не поедешь в Нью-Йорк, о чем ми заключая хоть в гроб ложись говорить, благодаря чего ась? до ужаса неймется тебя убить, я перестану с тобой разговаривать. Навсегда.

Дорожный сюрвейер подошел к моему окну. Я опустила стекло, по всем статьям своим видом показывая, что у меня достопримечательный беседа с сестрой и я бы рада уехать, но мне не остановить рой ее слов, так что исступленно извиняюсь. Он постучал по наручным часам, и я подобострастно кивнула.

– Вот так-то, Лу. Подумай об этом. Лили не твоя дочь.

Разговор окончен. И я осталась сидеть, невыразительно глядя на экран телефона. Затем поблагодарила дорожного инспектора и закрыла окно. А в голове негаданность всплыла фраза: Он единственный папа, которого ваш покорный слуга фактически помню.

Я завернула за угол, подъехала к автозаправке и принялась рыться в завалявшемся в машине потрепанном телефонном справочнике, пытаясь вспомянуть номинация улицы, которое упоминала Лили. Паймор, Пайкраст, Пайкрофт. Потом нашла на карте Сент-Джонс-Вуд. Интересно, а сколько оттудова выходить на своих на двоих до этой улицы? Минут пятнадцать? Похоже, то есть то, что нужно.

Тогда пишущий эти строки проверила фамилии рядышком с номерами домов на Пайкрофт-роуд. Есть! Номер полста шесть. От волнения у меня скрутило живот. Я вставила родник в замок зажигания и выехала на проезжую часть.


И хотя промежуток посреди резиденцией матери Лили и жилищем ее бывшего отчима составляло не больше мили, улицы, на которых находились их дома, отличались корешок от друга, как день и ночь. Если Сент-Джонс-Вуд – это шикарные особняки, оштукатуренные или из красного кирпича, стройные магазин тиса и большие блестящие аппаратура на подъездных дорожках, то Пайкрофт-роуд, где жил Мартюня Стил, представляла из себя швырнутый закута двухэтажного Лондона, где растущие цены на объекты недвижимости в полной мере не коррелировали с внешним видом последних.

Я медленно проехала мимо автомобилей под навесом перевернутого мусорного бака и наконец нашла поляна для парковки вблизи небольшого в домашних условиях с террасой в викторианском стиле, точные копии которого не возбраняется было повстречать в любом районе Лондона. Краска на входной двери облупилась, на верхней ступеньке крыльца валялась детская лейка. Боже, сделай так, дабы Лили оказалась здесь, в душе взмолилась я. Целая и невредимая.

Я вышла из машины и поднялась на крыльцо.

Из-за двери доносились звуки фортепьяно – аккорд, повторяющийся опять и снова, – приглушенные голоса. Поколебавшись, я неуверенно нажала на кнопку звонка, и музыка неожиданно смолкла.

Шаги по коридору – и дверь распахнулась. На пороге возник заросший дядя полет сорока, в клетчатой фланелевой рубашке и джинсах.

– Да?

– Простите, я хотела узнать… Лили, случайно, не у вас?

– Лили?

Я улыбнулась и протянула ему руку:

– Вы Мартин Стил, да?

Мужчина окинул меня пристальным взглядом и, замявшись, ответил:

– Возможно. Но с кем имею целомудрие разговаривать?

– Я друг Лили. Я… пытаюсь с ней связаться. Вот я и подумала, что она может существовать у вас. Или что вы, вероятно, знаете, где ее искать.

Он нахмурился:

– Лили? Лили Миллер?

– Ну да.

Мартюха Стил задумчиво потер подбородок и, оглянувшись на дом, сказал:

– Не могли бы вам минуточку подождать?

Он исчез за дверью, с целью отдать указания кому-то, сидевшему за фортепьяно. Когда Мартя по новой вышел на крыльцо, его подопечный заиграл гаммы в первую очередь робко, но потом однако побольше выразительно.

Прикрыв за собой дверь, Мартиша Стил чуточку наклонил голову, что пытаясь добраться до сути выше- вопрос:

– Я прошу прощения. Вы меня хоть сколько-нибудь озадачили. Вы друг Лили Миллер, да? Но почему ваш брат ищете ее у меня?

– Потому что-нибудь Лили говорила, что время от времени заходит к вам в гости. Вы ведь… были ее отчимом?

– Неофициально, конечно, но в каком-то смысле да. Однако сие положение давненько минувших дней.

– И вы музыкант? Водили ее в детский сад? Но вы фактически поддерживаете с ней отношения, да? Она утверждала, личиной ваша милость были бог дружны. Что вызывало явное неудовлетворение ее матери.

– Мисс… э-э-э… – прищурился Мартин.

– Кларк. Бог помог Кларк.

– Мисс Кларк. Луиза. В последний разок ваш покорный слуга видел Лили Миллер, эпизодически ей было пятью лет. Таня решила, что для всех нас бросьте скорее мгновенно пресечь любые контакты.

Я изумленно вытаращила глаза:

– Так вы утверждаете, что она у вас не появлялась?

Он на секунду задумался.

– Да, однажды возлюбленная приходила, порядком полет назад. Но это было не самое удачное пора для визита. У нас не далее как родился ребенок, и я пытался сделать первые шаги преподавательскую деятельность, да и вообще, положа руку на сердце, я толком и не понял, чего, собственно, она от меня хотела.

– Значит, с тех пор вам не виделись и не разговаривали, да?

– Если не считать праздник короткой встречи, то да. Как она поживает? У нее что, неприятности?

А из дома до нас доносились звуки фортепьяно: до, ре, ми, фа, соль, ля, си, до. До, си, ля, соль, фа, ми, ре, до. Вверх и вниз.

Я помахала ему рукой, пятясь по течению по лестнице:

– Нет. Все прекрасно. Извините за беспокойство.


На следующий концерт пишущий эти строки вторично колесила по Лондону, целиком и полностью проигнорировав звонки от сестры и имейл от Ричарда Персиваля с пометками: «Срочно» и «Лично». Я каталась до тех пор, доколе от напряжения не покраснели лупилки и я не поняла, что езжу по заколдованному кругу и что у меня закончились денежка на бензин.

Домой пишущий эти строки вернулась еще за полночь, непоколебимо обещав себе, что попью чая, дам полчаса передохнуть глазам, возьму банковскую карту – и снова в путь. Я сняла туфли, приготовила себя тост, но еда не полезла в горло. Тогда автор этих строк проглотила сызнова двум таблетки обезболивающего и прилегла на диван, пытаясь придать система в голове. Может, я что-то упускаю? Ведь должен же составлять родничок к решению проблемы. У меня стучало в висках и сосало под ложечкой от непреходящего чувства тревоги. Какие улицы мы забыла проверить? А что, разве возлюбленная сейчас покинула Лондон?

Пожалуй, период перекинуться в полицию. Другого выхода нет. Пусть меня считают идиоткой и паникершей, но я не вправе подвергаться опасности безопасностью Лили. Я откинулась на подушки и на пять минут закрыла глаза.


Три часа через меня разбудил телефонный звонок. Я моментально выпрямилась, плохо понимая, на каком автор этих строк свете. Взглянув на загоревшийся экран, я прижала светофон к уху:

– Алло?

– Мы нашли ее.

– Что?

– Это Сэм. Мы нашли Лили. Ты можешь приехать?


В вечерней суматохе в дальнейшем разгромного проигрыша футбольной команды Англии, что сопровождалась пьяными драками с последующими телесными повреждениями, десятая спица не заметил худенькую девочку в толстовке с надвинутым на лоб капюшоном, которая спала в уголке, врастяжку на двух стульях. И только эпизодически медсестра, отвечающая за очередность медицинской помощи, стала своими руками освидетельствовать пациентов, один человек растолкал девочку, и та по неволе призналась, что оказалась здесь, потому что после этого тепло, безучастно и безопасно.

В результате Сэм, привезший в больницу старуху с астмой, заметил девочку, которую расспрашивала медсестра, у стойки регистратуры. И, проинструктировав нонкомбатант не отпускать беглянку, бросился звонить мне. Обо всем этом некто доложил мне, эпизодически пишущий эти строки ворвалась в отделение экстренной медицинской помощи. Толпа в приемной основания тихо рассасываться, детишек с высокой температурой уж поместили сообща с родителями в боксы, а пьянчуг отправили по домам проспаться. В приемном отделении остались лишь жертвы ДТП и пациенты с колото-резаными ранами.

– Они дали ей чая. Вид у нее совсем измученный. Похоже, она радуется потенциал несложно бестревожно отсидеться, – сказал Сэм и, заметив, как я встрепенулась, добавил: – Расслабься. Они ее не отпустят.

Я трусцой бежала по коридору. Сэм старался не отставать. И вот передо мной Лили собственной персоной, словно бы ставшая поменьше ростом, с волосами, заплетенными в спутанную косичку, с пластиковой чашкой в худеньких ручках. Рядом с ней сидела сестра, просматривавшая папки с историями болезни. Увидев меня и идентифицировав Сэма, она наградила нас теплой улыбкой и уступила нам место. Ногти Лили, как я успела заметить, были черными от въевшийся грязи.

– Лили? – Я поймала мнение ее темных измученных глаз. – Что… что-то случилось? – (Она со страхом посмотрела на меня, впоследствии на Сэма.) – Мы тебя на каждом шагу искали. Мы были… Боже мой, Лили! Где ты пропадала?

– Прости, – шепнула она.

Я покачала головой, пытаясь отдать ей понять, что больше на нее не сержусь. Что это совершенно не важно. И все остальное в свой черед не важно. Главное, что она цела и невредима.

Я протянула к ней руки. Она заглянула ми в глаза, сделала нарезка встречу и прижалась к моей груди. Я сжала девочку в объятиях, чувствуя, как ее беззвучные всхлипывания смешиваются с моими. Все, что мне теперь оставалось делать, – это благодарить Бога и, обращаясь к Небесам, в глубине души повторять: Уилл. Уилл, мы нашли ее.

Глава 21

В ту первую ночка мы уложила Лили в свою постель, и она проспала беспробудным сном восемнадцать часов. Проснувшись, с тем отобедать супа и помыться, она отключилась уже на восемь часов. Я легла на диване, заперев входную дверь, мучимая страхами, что она снова-здорово исчезнет, буде ваш покорнейший слуга выйду на улицу или сделаю сколь-нибудь резкие движения. Сэм заезжал к нам дважды, до и после дежурства. Он принес молоко, проверил, как там Лили, позже что я капелька пошептались в прихожей.

Я позвонила Тане Хотон-Миллер сообщить, что ее дочурка удачно нашлась.

– А я чай вы говорила. Но вы меня не хотели слушать, – лучезарно произнесла она, и я выключила телефон, не дав ей или, существовать может, себя заметить лишнее.

Я позвонила госпожа Трейнор и услышала судорожный, продолжительный всхлип облегчения. Она даже на время потеряла гостинец речи.

– Спасибо, – напоследок проговорила симпатия сдавленным голосом. – Когда пишущий эти строки смогу завернуть с ней повидаться?

И я наконец-то открыла имейл от Ричарда Персиваля, кой сообщал ми следующее:


Поскольку вас уж было уже три официальных предупреждения, то, учитывая ваше безответственное позиция к работе и неспособность блюсти оговоренные контрактом требования, директорат бара «Шемрок да кловер» (аэропорт) приняла приговор без лишних слов кончить с вами совершенно трудовые отношения.


Он также просил меня как можно вернее отвоевать униформу (включая парик), так как в противном случае с меня короче взыскана полная лэндинг искомой униформы.

Я открыла имейл от Натана.


Где, враг возьми, тебя носит? Ты видела выше- новейший имейл?


Подумав о предложении мистера Гупника, я со вздохом закрыла компьютер.


На третий день, проснувшись на диване, я обнаружила, что Лили исчезла. У меня оборвалось сердце, но тут пишущий эти строки увидела, что окно в коридоре открыто. Поднявшись по пожарной лестнице, я обнаружила, что Лили сидит на крыше и смотрит на город. На ней были пижамные штаны, которые пишущий эти строки постирала, и мешковатый лапша Уилла.

– Привет, – приблизившись к Лили, сказала я.

– У тебя лакомиться кушанье в холодильнике, – заметила она.

– Сэм со «скорой».

– И ты полила цветы.

– Это тоже его заслуга.

Она кивнула, чисто синь порох другого и не ожидала услышать. Я опустилась на скамью, и какое-то момент ты да я прямо-таки сидели в уютной тишине, вдыхая букет лаванды, высунувшей из тугих зеленых почек лиловые головки. Все растения в моем маленьком садике на крыше нынче цвели пышным цветом. Лепестки и трепещущие листья оживляли дикий асфальт.

– Прости, что оккупировала твою постель.

– Тебе симпатия была нужнее.

– Ты развесила свою одежду. – Лили сидела, поджав ноги, кудряшки симпатия тонко бизнесмен за уши, но лицо ее оставалось бледным. – Самую красивую.

– Ну, полагаю, это ты навела меня на мысль, что не стоит раскрывать ее в коробках.

Лили покосилась на меня и грустно улыбнулась, и от этой ее улыбки у меня защемило сердце.

День обещал фигурировать жарким, ажно уличные звуки были как будто приглушены ласковым солнцем. Тепло уж проникало в окна, делая лессирующий фон белесым. Где-то внизу протарахтел мусоровоз, прокладывающий посторонись под аккомпанемент гудков и мужских голосов, по тротуара.

– Лили, что происходит? – атас спросила я, не желая представлять значение обличительницы. – Конечно, я понимаю, что не имею карт-бланш задавать тебе вопросы. Ведь автор этих строк не член твоей семьи и вообще инородный тебе человек, но я изумительно вижу, что происходит черт-те что куда плохое, и я чувствую… одним словом, я чувствую, что между нами установилась некая связь, почему твоя милость в корне можешь разделить со мной тем, что у тебя наболело. – (Лили сидела потупившись и упрямо молчала.) – Я не собираюсь тебя судить. И не собираюсь никому отправлять интенция нашего разговора. Я только… Просто твоя милость должна знать, что иногда дельно стянуть гранит с души. Тебе приёмом станется легче. Обещаю. Мало-помалу твои печали пройдут, как дурной сон.

– И кто что-то около считает?

– Я. Лили, мне ты можешь рассказать все. Ничего не скрывая. Правда.

Она мельком посмотрела на меня и тотчас же отвернулась.

– Тебе сего не понять, – проронила она.

И тогда до меня снег получай голову дошло.

Улица внизу однажды самобытно притихла, хотя, являться может, это я негаданность оглохла, сохранив дарование слышать лишь только в пределах разделявших нас нескольких дюймов.

– Я хочу раззвонить тебе свою историю, – начала я. – Только одиночный засранец на земле был в курсе, потому как долгие годы аз многогрешный не решалась ни с кем поделиться. Но, признавшись ему, я взглянула на мир вокруг, в том числе и на себя, другими глазами. И давай договоримся так. Ты в своем праве, не хочешь откровенничать – не надо. Но я тебе доверяю и открою свою тайну. Надеюсь, мой опыт тебе поможет.

Я ждала, что Лили начнет возражать, или сделает круглые глаза, или скажет, что ей сие по барабану, но она всего только обняла себя за коленки и стала стараясь неграмотный провестить ни слова слушать. Она слушала муж притча о девочке-подростке, которая одним прекрасным летним вечерком мало перестаралась с алкоголем в том месте, где, по ее мнению, было основательно безопасно, и пила симпатия не одна, а в компании подруг и воспитанных милых мальчиков из приличных семей, и атмосфера округ царила праздничная, непринужденная и чуть-чуть сумасбродная, что верно до тех пор, временно впоследствии первоочередной рюмки девча не обнаружила, что подруги бог весть куда испарились, улыбка сделался звонче и развязнее, а объектом шуток стала сейчас симпатия сама. И я рассказала Лили, не вдаваясь в подробности, чем закончился оный вечер, как сестра, ни слова ни говоря, отвела девочку домой, босую, оттого в чем дело? туфли симпатия потеряла, с кровоподтеками в интимных местах и с зияющей дырой на месте воспоминаний о тех страшных часах; но воспоминания оказались ультра- живучи, они терзали ее, нависали над ней черной тенью, безостановочно напоминая ей о том, что она самочки своим глупым, легкомысленным, безответственным поведением накликала тревоги на собственную голову. И даже потом, через бесчисленно лет, действие того злополучного годы накладывали копия на любой ее действие и, что самое главное, на ее самооценку. Вот потому-то, закончила я, так важно, так чтобы нашелся человек, годный проговорить вовсе простые слова: Нет. Это не твоя вина. Ты действительно ни в чем не виновата.

Я замолчала, тем не менее Лили продолжала с любопытством на меня смотреть. И по выражению ее лица с нежели подписаться обеими руками мудрено было догадаться, чтó возлюбленная обо всем этом думает.

– Лили, я не знаю, что с тобой содеялось или происходит сейчас, – расчетливо продолжила я. – И твоя анналы кровь из зубов не имеет околесица общего с тем, что я тебе рассказала. Просто твоя милость должна понять: нет ничего такого, чтобы даже если самого плохого, чем бы твоя милость не могла со мной поделиться. И клянусь, я в любом случае не выставлю тебя за дверь. Никогда. – Она по-прежнему непреклонно молчала. Тогда я, не желая ее смущать, встала и задумчиво посмотрела вдаль. – Знаешь, твой батяня некогда сказал ми бог важные слова, которые ваш покорный слуга отроду не забуду: «Некоторые ошибки… нетрудно имеют чище последствий, чем другие. Но та нокаут не должна определять, кто вы».

– Мой папа. – Лили приподняла голову.

Я кивнула:

– Ладно, не хочешь говорить, не надо. Но в любом случае твоя милость должна помнить, что твой батяня был ни капельки прав. И последние недели, пущай месяцы, не должны сработать на твою жизнь. Да, я не слишком хоть куда тебя знаю, но я не слепая и вижу, какая твоя милость яркая, забавная, добрая, умная. И если сумеешь перейти посредством прошлое, тебя ждет блестящее будущее.

– С чего твоя милость взяла?

– Ты похожа на него. Ты даже надела его джемпер, – шепотом добавила я.

Она подняла руку и задумчиво потерлась щекой о мягкую шерсть.

Я снова опустилась на скамью, в мыслях задав себя вопрос: не слишком ли на граница света аз многогрешный зашла, заговорив об Уилле?

Но затем Лили сделала солидный инспирация и тихим, каким-то чужим, невыразительным голосом выложила мне все. Рассказала о парне, и о том мужчине, и о фото на мобильном телефоне, и о том, как она бледной тенью бродила в неоновом свете по улицам ночного города. Она говорила и плакала, ежась от воспоминаний, ее лицо сморщилось, ровно у пятилетнего ребенка, и тогда автор придвинулась к ней и, временно возлюбленная облегчала передо мной душу, гладила ее по волосам, и выплеснувшиеся открыто стихи неожиданно полились бурным потоком, прерываемым только лишь икотой и всхлипываниями. А когда Лили подошла к описанию последнего дня, она вцепилась в меня обеими руками, утопая в этом своем джемпере не по размеру. И она впрямь тонула. Тонула в море страхов, вины и раскаяния.

– Прости, – всхлипнула она. – Мне очень жаль.

– Тебе не за что выклянчивать прощения, – ответила я. – И не о чем сожалеть.


В тот встреча пришел Сэм. Он был куда веселым и милым, с Лили вел себя непринужденно, а когда симпатия сказала, что ей не хочется выбегать на улицу, он приготовил нам пасту со сливками, беконом и грибами, а после ужина да мы вместе с тобой смотрели комедию о семье, которая заблудилась в джунглях, такая вона странная намек с нашей собственной семьей. Я улыбалась, и хохотала, и заваривала чай, но внутри у меня совершенно бурлило и клокотало от злости, которую ваш покорнейший слуга с трудом сдерживала.

И как только Лили легла спать, я поманила Сэма за собой на пожарную лестницу. Мы залезли на крышу, где нас по правилам сам черт не мог услышать, и, усадив Сэма на кованую скамью, я выложила ему все, что несколько часов отступать рассказала ми Лили.

– Сэм, она боится, что это ввек не кончится. Ведь телефон с гербом остался у него.

Еще никогда в жизни ваш покорнейший слуга не была в такой ярости. Весь вечер, глядючи невидящими глазами на экран телевизора, я прокручивала действие последних недель, которые об эту пору представали передо мной в новом свете. Я вспоминала, как тот малец всегда околачивался у подъезда, как Лили прятала от меня радиотелефон под диванную подушку, как вздрагивала при каждом новом сообщении. Я вспоминала ее беспорядочный книга о том, какое оскопление симпатия испытала, решив, что худшее позади, и об охватившем ее ужасе, когда-когда симпатия поняла, что попала из огня безусловно в полымя. У меня не укладывалось в голове, как у взрослого человека могло бить совести употребить отчаянным положением положительно юной девушки.

Сэм предложил ми усесться поблизости с ним, но мне было не усидеть на одном месте. Сжав кулаки и вытянув шею, я мерила шагами террасу. Мне хотелось издирать и метать. Я готова была покончить мистера Гарсайда. Заметив мое возбужденное состояние, Сэм поднялся и принялся разминать мои плечи, с тем по мере потенциал навести меня в чувство.

– Мне реально свербит его убить.

– Это можно подумаешь организовать.

Я оглянулась на Сэма проверить, шутит некто или нет. Похоже, что ни говори шутит, к моему величайшему сожалению.

Тем временем на крыше стало быть кончено прохладно, дуновение усилился, и я пожалела, что не надела куртку.

– Может, нам стоит перейти в полицию? Это ведь самый непритворный шантаж, или нет?

– Он будет целое отрицать. А спрятать таксофон для него плевое дело. И если ее матерь говорила правду касаясь мистера Гарсайда, то никто не поверит обвинениям Лили в адрес где-то называемого столпа общества. Таким, как он, спокон века удается выкрутиться.

– Но тогда как нам подчистить у него телефон? Фотографию надлежит стереть. А иначе Лили не сможет складываться дальше. – Я дрожала как осиновый лист. Сэм снял куртку и набросил ми на плечи. Куртка до настоящий поры хранила приветливо его тела. – Мы не можем просто-напросто этак заявиться к нему в офис. Ее родители неотменно об этом узнают. А что, кабы отослать ему имейл? Написать – возвращай, старуха сволочь, телефон, а не то поплоше будет.

– Он вряд ли признается. И наверняка хоть не ответит на имейл, чтоб не оставлять доказательств.

– Ох, похоже, обязанности дрянь! – простонала я. – Значит, ей придется выдрессироваться некогда с этим жить. Возможно, нам удастся ей объяснить, что он не меньше ее заинтересован в том, с тем замять эту историю. Да? Возможно, он просто избавится от телефона.

– И ты думаешь, она так подумаешь забудет?

– Нет. – Я устало потерла глаза. – Нет, я этого не переживу. Неужели этому говнюку по сию пору ничего с рук?! Хитрый, лакейский бэу убивец с лимузином…

На меня неожиданно приступ отчаяние. Если честно, я уже видела, что нас ждет дальше. Лили, ощетинившись, хорош норовить вызволиться от нависшей над ней тени прошлого. И от телефона с роковой фотографией зависело буквально все. Ее настоящее и ее будущее.

Думай!  – приказала ваш покорнейший слуга себе. Подумай, как поступил бы Уилл. Он бы ни за что не позволил этому гаду выступить сухим из воды. Значит, мне следует выстраивать стратегию так, как это сделал бы Уилл. Я рассеянно следила за потоком транспорта, ползущего мимо мой дома. И подумала о большой черной машине мистера Гарсайда, курсирующей по улочкам Сохо. Подумала об этом негодяе, какой-никакой несложно шагал по жизни в уверенности, что его ввек не прижмут к стенке.

– Сэм, – нарушила ваш покорнейший слуга молчание, – скажи, а существует такое лекарство, от которого может приостановиться сердце?

Мой вопрос на время повис в воздухе.

– Ради бога, признайся, что ты пошутила, – опомнившись, произнес Сэм.

– Нет. Послушай. У меня идея.


Сперва возлюбленная околесица не сказала.

– Ты будешь в безопасности, – заверила моя особа Лили. – И никто нисколько не узнает.

К счастью, она не стала задавать вопрос, какой ваш покорный слуга задавала себя вновь и вновь с тех пор, как озвучила Сэму особый план. А с чего твоя милость взяла, что это сработает?

– Солнышко, я все с удовольствием продумал, – кивнул Сэм.

– И никто, кроме вас, не знает…

– Никто нисколько не знает. Только то, что он тебя домогался.

– А у вас впоследствии не будет неприятностей?

– Обо мне не беспокойся.

Нервно потеребив рукав, она прошептала:

– И вы не оставите меня с ним наедине?

– Ни на секунду.

Она задумчиво пожевала губу. Затем перевела взор с Сэма на меня. И похоже, у нее созрело решение.

– Ладно. Давайте сделаем это.


Я купила ничтожный мобильник, заплатив за него наличными, позвонила на работу отчиму Лили и узнала от его секретарши выпуск мобильного телефона мистера Гарсайда под предлогом, что мы с ним по слухам заметано опустить по стаканчику. В тот же вечер, еще до прихода Сэма, я послала Гарсайду сообщение.


Мистер Гарсайд, простите меня за то, что я вы позднее ударила. Я просто психанула. И теперь хочу всегда уладить. Л.


Он тянул с ответом аж полчаса. Наверное, хотел, так чтобы Лили помучилась.


Лили, с какой стати моя особа в долгу с тобой разговаривать? Ты повела себя по-хамски, и это по прошествии всего, что я для тебя сделал.


– Хрен моржовый, – пробормотал присоединившийся ко мне Сэм.


Я знаю. Извините. Но мне достижимо нужна ваша помощь.

Лили, это не улица с односторонним движением.

Понимаю. Просто ваша милость застали меня врасплох. Мне нужно было минута подумать. Давайте встретимся. Я дам вас то, что вы хотите, но сперва вас должны обернуть ми телефон.

Лили, ты не в том положении, чтоб начитывать ми условия.


Сэм посмотрел на меня, наши ставни встретились, и я вводные положения тискать ответ.


Даже если… ваш покорный слуга буду куда возмутительный девочкой?


Пауза.


Вот днесь твоя милость меня точно заинтриговала.


Мы с Сэмом переглянулись.

– Меня теперь стошнит, – сказала я, продолжив печатать.


Тогда завтрашний день вечером. Я пришлю вас адрес, когда буду пунктуально знать, что моей подруги не будет дома.


Когда наша сестра поняли, что ответа не запрещается не ждать, Сэм убрал видеотелефон в карман и обнял меня.


Весь ниженазванный сутки пишущий эти строки места себя не находила от волнения, а Лили была как на иголках. Мы практически не притронулись к завтраку, и я разрешила Лили кочегарить в квартире и, кабы честно, с трудом справилась с искушением запросить у нее сигаретку. Потом наш брат посмотрели какой-то фильм, с горем пополам прибрались в доме, и уже к семи тридцати, от случая к случаю пришел Сэм, у меня приблизительно разболелась голова, что я не могла говорить.

– Ты послал адрес? – спросила аз многогрешный Сэма.

– Ага.

– Покажи.

В сообщении были лишь местоположение моей квартиры и подпись в виде буквы «Л».

На что Гарсайд ответил:


У меня собрание в городе, и я буду в дальнейшем мгновенно потом восьми.


– Ты в порядке? – спросил меня Сэм.

У меня скрутило живот. Стало хоть в петлю полезай дышать.

– Я боюсь, что у тебя будут через нас неприятности. А что, разве твоя милость засветишься? Ты потеряешь работу.

Сэм покачал головой:

– Ничего не случится.

– Эх, зря аз многогрешный втянула тебя в эту авантюру! Ты был таким добрым, а я отплатила тебе черной неблагодарностью, подставив под удар.

– Все будет хорошо. Расслабься и дыши глубже. – Сэм беспечно улыбнулся, но взгляд у него был напряженным.

И тут в комнату вошла Лили. Она облачилась в черную футболку, джинсовые шорты, черные колготки и ярко накрасилась. Она выглядела ужасно красивой и при этом ужас юной.

– Ты как, ничего? – спросил ее Сэм.

Она кивнула. Ее лицо, по большей части малость смуглое, капли как у Уилла, было внове бледным. А глаза казались огромными.

– Все пройдет на ура. Уверен, это займет не больше пяти минут. И Лу не отойдет от тебя ни на шаг. Хорошо? – Голос Сэма звучал со спокойной совестью и ободряюще.

Мы чуть ли не десять единовременно безвыездно отрепетировали. Мне хотелось, так чтобы слова совершенно отскакивал у Лили от зубов.

– Я знаю, что делаю.

– Отлично, – сказал Сэм, сцепив руки. – Без четверти восемь. Пятиминутная готовность.


Он оказался пунктуален, приходится подать ему должное. В 20:01 зазвонил домофон. Лили надрывно вздохнула, а когда автор этих строк сжала ее руку, сказала в переговорное устройство:

– Да-да. Она ушла. Поднимайтесь.

Похоже, он не догадался, что она приготовила ему ловушку.

Лили впустила его внутрь. Я наблюдала за ней ради приоткрытой двери спальни и видела, как дрожит ее рука, поворачивающая клавиша в замке. Гарсайд пригладил волосоньки и оглядел прихожую. На нем был благоустроенный шаровой наряд и дорогая рубашка. Сунув во внутренний наперсный отделение ключи от машины, он просканировал квартиру бусинками глаз. Я непроизвольно стиснула зубы. Какой в здравом уме подросток довольно канить девочки, которая впору ему во внучки? Ведь возлюбленный старее ее по меньшей мере на сорок лет. И вообще, как у него конца нет совести вымогать ребенка своего коллеги?

Он был напряжен и явно чувствовал себя не в своей тарелке.

– Я припарковал машину за домом? С ней ни аза не случится?

– Думаю, нет, – шумно сглотнула Лили.

– Так ты думаешь? – Он попятился в сторону открытой входной двери. Он явно относился к той породе мужчин, что считают, как автомашина является неотъемлемой в известной степени его самого. – А как насчет твоей подруги? Или кто немного погодя до сейте поры принципал этой квартиры. Они точно не вернутся?

Я затаила дыхание. И почувствовала на пояснице твердую руку стоявшего за спиной Сэма.

– Ой нет! Все будет в порядке. – Лили как крупа на голову обезоруживающе улыбнулась. – Она еще до второго пришествия не вернется. Входите, не стесняйтесь, мистер Гарсайд. Вы что-нибудь выпьете?

Он посмотрел на нее так, как впервой видел.

– Как официально! – Он сделал резьба поначалу и закрыл за собой дверь. – У тебя вкушать скотч?

– Сейчас посмотрю. Проходите в гостиную.

Лили направилась в сторону кухни, Гарсайд, снимая на ходу пиджак, – за ней. Когда они едва оказались в гостиной, Сэм вышел из спальни, протопал в своих тяжелых ботинках по коридору и запер входную дверь, положив звя